Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Бет зажигает маленький фонарь.

И маленькому богу хорошо, легко его небесной голове.

И он лежит, со звёздами во рту:

мы маяки, мы зажигаем свет для моряков, плывущих в пустоту.

Доска Уиджи

Ну здравствуй, что ли. Ты чем там дышишь? Я вот хочу тебе рассказать: принёс дружище доску Уиджи, а мне достаточно за глаза своих проблем.

У меня работа. Ещё проекты. Ещё долги. Он привязался: давай в субботу рванём на волю чинить мозги.

Кричит, что мы разучились думать, вопит, что мы разучились жить, что мы, две крысы – не дальше трюма.

А – лето, ягоды и стрижи. Что лес зелёный, а небо чисто, сейчас за городом самый смак.

Тогда я плюнул – чего случится, не просто плюнул – собрал рюкзак, развесил фенечки-обереги без задних мыслей, для смеха, вдруг.

А дед у Сашки, я помню, егерь (а Сашка – это тот самый друг).

Билет на первую электричку и много заспанных грустных рож.

С собой фонарик, джинсовку, спички, зарядку, книжку, бейсболку, нож.

Вокзал оглох от колёсной дроби, смирился с паникой и застыл. Какой мобильный железный гробик, я чуть не спёкся

от духоты.

Но нам, прошедшим кругами ада, недослужившимся до небес, была обещанная награда: медовый запах, спокойный лес, поляны, тихие как лагуны.

А Сашка бешеный, заводной. Зачем с собой потащил доску он? С рассудком явно не заодно.

Бежали в горку тропинки-венки, и Сашка мне говорил о том, что дед хозяйничал здесь давненько, и дед в наследство оставил дом.

А дом таким оказался старым, что впору окать и бить челом.

Никто, эх жалко, не взял гитару.

А ночью страшное началось: сначала скрипнули половицы, труха посыпалась с потолка, потом в стекло стали биться птицы, как волны в лестницы маяка.

Забраться сдуру под одеяло?

Да люди взрослые, что за цирк.

Доска ненужно в углу валялась, но к нам нагрянули мертвецы.

Они сказали: ну что ж ты, Сашка, а помнишь, ты обещал (и чё?) на юг сорваться в одной рубашке, добиться Аньки и стать врачом.

А ты, да ты, дурачок в джинсовке, перекосивший сейчас лицо.

Ты вроде должен быть сильным, ловким и космонавтом. Или певцом?

Лететь в ракете, гонять на байке. Хотел кота. А завёл кота?

Ах, где же знаки?

Да были знаки везде, куда мы могли достать:

на остановках, на штрафстоянках, на диком пляже, в речной воде, в кино, на вкладышах, на изнанках.

И тут за нас заступился дед,

ну Сашкин дед (десять лет как умер, чуть снег упал ему на виски):

– Чего пристали к ребятам, в сумме вполне нормальные мужики. Издалека рассуждать удобно. Конечно, надо признать – Сашок не стал врачом,

но зато он добрый, и это, в принципе, хорошо.

Второй – берём, отметаем ранги, заслуги, доблести и посты, ведь иногда он поёт, как ангел (ну если ангел слегка простыл).

И было утро, хотя едва ли ты мне поверишь, но видишь как: мы с Сашкой мёртвых не вызывали.

Доска?

Обычный предмет. Доска.

Завёл кота. Офигенный котик, но жрёт немерено, паразит.

А духи, ладно, пускай приходят. Теперь найдётся, что возразить. А кем я стал – не особо важно. Я стал собой. Я ловец во ржи.

Есть дом, есть книги, есть егерь Сашка. Ещё дорога. Ещё стрижи.

Сандальки

На Голгофу в итоге пришлось добираться пешим.

И верёвки, наверное, были не от Сваровски.

Получается, он неухоженный, неуспешный?

И чего он добился – икон, куличей и воска?

Лей на сердце кагор, говори без конца про святость,

про грехи, про посты, про традиции христианства.

Он мог праздновать тридцать четвёртый и тридцать пятый

во дворце у Пилата. Веселье. Маца и танцы.

И никто не сжигал бы язычников, ересь, страны,

о колено большой любви не ломали б копья.

Вот обидно слегка за величие Ватикана,

хотя папа пошёл бы, к примеру, работать в хоспис.

Я один очень старый бог, воспитавший сына.

Говорил одеваться – а он всё ходил без шапки.

Говорил обуваться – он шлёпал, дурак, босыми.

Я смотрел, как он рос. Он смеялся: «Да ладно, папка.

Не бывает плохих людей и плохих народов.

Что случится со мной, если я расскажу им правду?

Мне не надо рабов – я хочу обнимать свободных,

мне не надо трибун – я могу говорить на равных».

Мой наивный ребёнок, Иешуа мой Га-Ноцри.

Посмотри, я сажаю осины у двери рая.

Я по-прежнему хлеб делю на десятки порций,

Но никто не берёт. Они думают, я караю.

Мне не очень понятно, как мог я остаться добрым.

Человеконелюбию учат крестом и плетью.

Если это подобие – в пекло таких подобий.

Если дети – скажи, ну зачем мне такие дети?

Крах иллюзий всегда незаметней, чем крах империй.

Уцелевшим от менторских граблей готовят вилы.

Сонмы ангелов с острых лопаток сбивают перья,

а внизу говорят: «Вот ведь снега-то навалило».

Если будешь ходить по песку – наполняй пиалу,

Пей матэ и зелёный чай. Пусть слетятся чайки.

Моисея найдёшь – передай, что его заждались.

Да, и если пойдёшь по воде, то надень сандальки.

Рыцарь

Ты рыцарь. Чтоб не нарушать закон, ты знаешь – должен разбудить принцессу. И если тебя слопает дракон, так то для подогрева интереса. Коллегам откровенно наплевать, что латы из плохой китайской стали.

«Вернули, – говоришь, – меня в кровать, накрыли одеялком и отстали. Ну, можете мне принести поесть. Сейчас или потом, когда удобно».

А все вокруг твердят: «А как же честь, и всякая там рыцарская доблесть, давай, не притворяйся дураком. Ты сильный, ты обязан, ты умеешь». А у тебя опять не едет конь, в морях акулы, а в пещерах змеи. Ты рыцарь, и поэтому в пути, не очень вдохновенно и вполсилы. Никто не собирается спасти тебя, хотя ты тоже очень милый.

Рисуешь замки, эльфов и стрекоз. Как классно, если сам себе хозяин. А у тебя простуда, сколиоз, такой, что даже в армию не взяли. Видок, конечно, мама не горюй (а к маме обещал и не заехал). А вдруг мадам не хочет к алтарю, и эта сказка создана для смеха? И ты приедешь гордый, а она – мол, извини, товарищ, бамболейло. Прости, но я немножечко жена, цикады, домик с тисовой аллеей.

Под розовым кустом садовый лев, в лесу грибов разросшийся мицелий».

Ты, рыцарь, всё-превсё преодолев, успешно добираешься

до цели. Причёсываешь бороду рукой, чтоб выглядеть, вот блин, хотя бы сносно. Принцесса вместо «здрасьте, дорогой» сопит, как ёж, посвистывает носом. Пижама – не французское бельё, да в принципе особо и не надо. Ты осторожно двигаешь её, чтоб не проснулась, и ложишься рядом («Лежи, моя родимая, лежи, да к лешим поцелуи, дай укрыться») до фразы: «А с хрена ли здесь мужик?». И ты сквозь сон: «Повежливее. Рыцарь».

Мэри

Мэри стукнуло тридцать четыре, хотя не дашь. Мэри снятся дырявые чёрные паруса. Она утром берёт электричку на абордаж. В восемнадцать у маленькой Мэри была коса и кораблик в стеклянной бутылке, точнее, бриг. Кривобокий, а, впрочем, завидовал весь подъезд. Мэри чешет по жизни уверенно, напрямик. Как учили секретные карты – на Южный Крест.

А советчиков рядом, естественно – пруд пруди: надо замуж, купи себе шубу, роди детей. А у Мэри не сердце, а старый маяк в груди. Под ребром примостилась команда морских чертей. Они пьют и смеются. И серьги у них, и стать. Презирают, бродяги, удел сухопутных крыс.

Мэри тридцать четыре, но Мэри умеет ждать. Её цель – голубой океан и зелёный мыс, разноцветные скользкие рыбы и белый грот, ослепительно яркое солнце и лунный блик.

Корабли приплывают к тому, кто их сильно ждёт, даже если они – нереальные корабли.

Мэри мажет на булочку масло – за слоем слой.

Мэри крутит штурвал постоянно – за ночью ночь. А потом поднимается ветер, зубастый, злой и похожий на юнгу из книжки. Почти точь-в-точь. Он слегка задержался, курил вон за тем углом. Он же просто мальчишка, не может он быть суров. И бутылка срывается с полки, звеня стеклом, разлетается брызгами тысячи островов.

Мэри тридцать четыре – худа, как стальной клинок, хороша, как весна. Телефон