Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Вот, – говорят, – надоело, и страшно, и горько. Мы, – говорят, – невозможно хрупки и малы.

Хлопают жёсткими крыльями, катятся с горки. Только сквозняк подметает подолом углы. Сказки садятся в машины, автобусы, дроги и в электрички, однако и пешим с руки.

Я бы наплёл что-нибудь о великой дороге, но не могу. У дороги стоят дураки. Очень серьёзные, сказок они

не читают. У дураков вызывают дороги восторг. Крыши пустеют. Кукушки сбиваются в стаи и улетают

на северо-юго-восток. Скачут кентавры, теряя на счастье подковы.

Тащат атланты слегка покосившийся свод.

Время такое, но мы доживём до другого, или не мы. Всё равно кто-нибудь доживёт.

Кто-то услышит, как шепчутся рыбы в затоне, как позывные по рельсам стучат поезда. Новая сказка ложится ребёнком в ладони. Нужная сказка в ладонях лежит, как звезда, помнит лисичку-сестричку да волчика-братца, помнит, как в мюнхенской башне кричит пустельга.

Сказки, родная, – они умереть не боятся. Сказки боятся хотя бы на йоту солгать.

Митрич

А Митрич в политике ни бум-бум, в железках он бог и царь. Таращит всю жизнь на своём горбу супругу, детей, отца.

Семейного счастья хлебнул с лихвой. Будильник – труба зовёт. Проснулся, умылся, поел, живой, до вечера

на завод. Наверное, нужно ввязаться в спор, но Митрич кремень, молчун. Он знает, что сына вести на спорт, сопливую дочь к врачу. Запомнить пароль, записать логин, дожить до глухих седин.

Одни из сети говорят: беги, другие твердят: сиди.

И Митрич, захваченный, как трофей, опять почему-то плох. Зато получается видеть фей, ну в мае, когда тепло. Они спят на ландышах каждый май, воздушные, голос тих. А Митрич реально сойдёт с ума, когда потеряет их. Ведь это одна из его наград, его, душу мать, миры.

Он Митрич, он сварщик, шестой разряд, орёл, не хухры-мухры.

До мая ещё далеко совсем, ещё не растаял лёд.

А Митрич с работы приходит в семь, и то если повезёт. Во вторник однажды спешит домой, скользит

по газону взгляд. И – феи, и – ландыши, боже мой. Цветы отменяют ад.

А Митрич, смущение одолев, как ляпнет:

– Я вижу вас. Представьте – я тоже крылатый эльф, хотя бы на миг, на час. Мне нравится небо, течение рек, мне солнце целует лоб. К тому же – я чувствую – человек ужасное хочет зло. Виньетки рисует карандашом и котиков любит, но..

* * *

Сидит в кабинете большом-большом большой человек. В окно соседнего здания материк украдкой бросает тень.

Тут на тебе – Митрич в окошко шмыг, волшебная дребедень.

В цветочной пыльце у него живот, и сказочен он, и мил.

Большой человек говорит: чего, кто придурь сюда впустил?

А Митрич в спецовке, почти в тряпьё (ай ладно, пятно оттёр), вещает, забравшись на пресс-папье (вот надо же, как хитёр).

Затейливым крылышком трепеща, поскольку сегодня ши:

ведь мы же с тобой мужики, и ща мы быстренько всё решим.

Большой человек открывает рот (раз тридцать, а может, сто). Пугается: к лешему, на курорт, ромашковый пить настой.

Не делает злого. Глядит в ютуб. Там кошечка, что пестра.

А Митрич в политике просто дуб. Ему на завод с утра.

Джек и великаны

Джек просыпается утром, и, как ни странно, Джекки боится не смерти, а великана.

Он растерял все бобы плюс фасоль с горошком. Джекки встаёт, умывается, гладит кошку. Видит в окошко дорогу, машину, реку. Слышит – идут великаны. Тревожно Джеку. Джекки в себя безутешно кричит, как чайка. Джек – он Пятнашкин. Он даже не англичанин. Просто родители часто пугали в детстве, что великаны едят – а куда им деться – маленьких деток, приправленных сухарями. Злые, коварные, прячутся за дверями. Мало того, Джек Пятнашкин им очень нужен. Стоит ему зазеваться – он хоба, ужин. Без промедления, сразу, живьём проглочен.

Парень хватает дубинку, топор, баллончик, бабушкин синий клубочек с вязальной спицей. Смело спускается в лифте. И лифт боится.

А в подворотне у надписи «Мы здесь были» мирно поёт великан Четвертушкин Билли. Тихо поёт о стране своей великаньей. Мимо спешат предпоследние могикане, конкистадоры. И рыцари. И пираты. Рядом снуют либералы и демократы. Лето в витринах, раскрашенных под паяцев.

Джекки глядит и не помнит, кого бояться.

Ходит по свету улыбчивый Джек Пятнашкин, тихо поёт: эти наши, и эти наши.

Верь в предрассветное слово, дави педали. Думали – жизнь будет новой. Не угадали. Просто беспечной, как раньше, уже не будет. Те же вокруг будут здания, те же люди. То же однажды в руках покатаем солнце, солнце получится летним. И мы спасёмся. Не понарошку спасёмся – на самом деле. Пусть великаны играют на укулеле, носят цветные футболки, банданы, феньки, котиков гладят, усевшись на край ступеньки. Пусть не нуждаются в доме, тепле и хлебе. К самому небу стремится бобовый стебель.

С новым световым годом!

Ты смотришь на звёзды. Я путаюсь в червоточинах –

не лезь в них, пока не ударишься головой.

Моя дорогая, мы тащимся по обочине, на скорости этой, стабильно досветовой –

сердцами отстукивать «SOS». По закону подлости

последний небесный связист подхватил отит.

Консервная банка – отнюдь не предел для гордости. Она устаревшей конструкции, но летит.

Мы молимся штабу, удаче и богородице.

Расписана бездна космическим Фаберже.

Роятся вокруг корабли, но они торопятся,

они экономят и топливо, и бюджет.

Их можно понять. Когда даты случатся красными,

и нас посвятят в Новый год, но совсем другой – мы тоже повесим игрушки и будем праздновать всю ночь напролёт у подножия лунных гор.

Моя дорогая, прости, непорядок с нервами. В эфире помехи, ломается звёздный наст.

Моя дорогая, нас скоро спасут, наверное. Возможен такой вариант, что спасут не нас.

Но всё-таки лучше надеяться до последнего.

В крестовом походе детей безразличен стяг.

Признайся ребёнку, святому, десятилетнему, что правда – не в силе, и дело не в скоростях.

А правда в любви, что банально звучит, потаскано.

Закрой на минуту глаза, досчитай до ста.

Мы станем когда-нибудь небылью, песней, сказками, но главное – кем мы в итоге не сможем стать.

В шкафу твоём – Нарния, ночь твоя – Океания, в руках твоих – солнце, вернувшееся с зимы.

Моя дорогая, мы тащимся по окраине, но если ты чувствуешь ветер – то это мы.

Человек с тростью

В детстве, бывало, говаривал мне отец: если проблема к тебе завернула в гости – сразу представь человека с волшебной тростью. Трость с набалдашником, круглым, как леденец.

В самые худшие тёмные времена маг, не касаясь земли, колесит по миру.

Пьёт с лепреконами, лично знаком с сатиром, звёздам даёт первобытные имена.

Без разрешения входит в любую дверь, громко смеётся:

довольно читать соцсети.

Взрослые, мальчик мой, очень большие дети, только другие игрушки у них теперь.

Мир – это тоже песочница, как никак. Можно ломать чьи-то замки, а можно строить.

Главное, тупень, не строй из себя героя. Ты же, надеюсь, ещё не совсем дурак.

Ну не совсем, соглашусь. А потом я рос.

Если проблемы и впору рычать от злости, я представлял человека с волшебной тростью.

Даже когда я по улицам бегал кросс или тащил

на девятый этаж трюмо.

Тот человек – всемогущий, большой, надёжный – он в голове появлялся, когда всё сложно.

Просто был рядом, и этим он мне помог.

Он убеждал – успокойся (ведь я кричал). Он утешал – жизнь наладится, не печалься. Он мне доказывал битую четверть часа, чем отличается воин от палача, что человеческий бог – не мужик в цветах. Бог – это вовремя хворому дать микстуру. Пушки и ружья – не меч короля Артура. Страх одного порождает всеобщий страх.

Так он внушал мне, пока не свалил в закат.

Из головы (ты справляешься), по-английски. Вдруг показался таким дорогим и близким, словно не годы мы с ним провели – века.

Мне ещё долго мерещился дробный стук по мостовой, по булыжникам – как морзянка.

Я хорохорился, славно держал осанку, но огибал

не-волшебников за версту.

Пел с трубадуром, с драконом ковал металл, сказки придумывал – строго по чётным числам. Вот представлять собеседника разучился, только словам его верить не перестал.

Странное чувство копилось во мне лет шесть. Как-то проснулся –