Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

своей природе. Может, поэтому радостна и мудра. Бабкино счастье устроено по уму. Главное – чтобы подул подходящий ветер самого лучшего цвета на целом свете. Ветер оранжевый. Время спешить к холму.

Бабушка Фо подставляет лицо лучам, муху спасает, упавшую в водосборник. Ветер оранжевый. Значит, сегодня вторник. Солнце колдует, детей волшебству уча.

Бабушка Фо достаёт из чуланной тьмы толстую кофту на молнии, сумку, зонтик. Небо лежит облаками

на горизонте, небо не хмурится, щедро даёт взаймы: слушай, сочтёмся. Сомнения – ни следа.

Волосы Фо растрепались и пахнут сеном. Ветер зелёный. Чего же я здесь расселась? – сердится бабушка, – скоро уже среда. Бабушке Фо есть работа – вперёд и вверх, прямо по круглым камням и шипящим травам. Ползают змейки. Лягушек в пруду – орава. Бабушку Фо, как назло, разбирает смех.

Ладно, смеётся. Довольно, теперь – на холм. Ветер лиловый. Она его обожает. Это сейчас Фо серьёзная, Фо большая. В детстве мечтала проехать на нём верхом. Сердце колотится – минимум пять сердец. Ветер становится лошадью из тумана, тычется мордой просительно по карманам. В левом находится сплющенный леденец.

Бабушка Фо успевает, она ворчит. Сильно устала, так возраст, зачем стыдиться. В полночь приходит зверьё, прилетают птицы. Звери и птицы для бабки несут ключи, грусть её длинную серую хороня.

– Всё для тебя, – говорит чей-то голос сипло.

Мёртвая бабушка Фо говорит: спасибо. Я понимаю, что всё оно для меня. Ветры во вторник, и лошадь, и без седла.

Можно я снова приду?

– Приходи, родная.

Бабушка Фо не в себе, но дорогу знает.

Бабушка Фо позабыла, что умерла.

Бабушка Фо возвращается. Путь мощён. Чёрт бы побрал эту изгородь из колючек. Каждой из внучек кладёт под подушку ключик. Ключик от времени. А от чего ещё?

Родриго влюблён в Марию

Родриго влюблён в Марию.

Она влюблена в Диего.

У родины цвет корриды.

В России – поля под снегом, мальчишки съезжают с горки

и дышат горячим паром.

Испания любит Лорку,

а Лорка берёт гитару.

Гитара играет танго.

Лежит виноград на блюде.

Такие чужие страны, такие родные люди.

Родриго влюблён в Марию. Мария идёт в солдаты. В Берлине кричат арийцы,

в Гранаде растут гранаты,

Севилья под знаком «Viva».

Марию зовёт Родриго. В ботинке Марии бритва,

В кострах догорают книги.

В кострах умирает память, и, мамочки, как же страшно.

Мария хватает знамя и машет им, машет, машет.

Она ж, чёрт возьми, испанка.

Глаза у неё – маслины. Диего не любит Франко, он любит сухие вина.

Диего берёт винтовку,

Диего стреляет плохо. Марию тошнит от крови,

Мария уже оглохла, но если её не будет, то кто поднесёт патроны? Такие святые судьи, такие лихие донны.

Не женское это дело.

Но шанс остаётся шансом.

Родриго высокий, смелый, Родриго пора решаться

спросить прямо в лоб, и точка:

«Ты выбери – или-или».

Диего рыдает ночью.

Марию вчера убили.

Ведьма

ближе к осени ведьма монетку кладёт в рукав, прогоняет кикимору, лешего, паука. говорит: не ворчи, домовой, не скрипи, диван. ближе к осени к ведьме поплакать спешит Иван.

вон башка его русая скачет, как поплавок. охраняют Ванюшу жар-птица, медведь и волк. а Иван непростой, и внутри него темнота. ближе к осени всё происходит примерно так.

ведьма платье себе выбирает, потом лицо, отправляясь встречать конопатого на крыльцо.

– как добрался, Ванёк? – говорит, вороша листву. а Ванёк отвечает: нормально, бабуль. живу. то пою, то горюю, то плохо, то ничего. ты же знаешь – я, ведьма, за сказкой, за волшебством.

ведьма скалится: бог тебе, Ваня, мозгов не дал. ты какой-то сегодня другой, погрустнее, да.

призову заклинателей леса, лукавых дрём.

станет птица твоя золотистая сентябрём, октябрём станет волк, ноябрём станет твой медведь. а тебе остаётся, Иванушка, умереть.

вот как птица начнёт колдовать, как попрёт волна, вспыхнут пламенем кроны – сплошь охра, янтарь, гранат да по звёздному небу хрустальные осетры.

на поминках пропавшего лета зажгут костры, пригласят на них девок нарядных да мужиков. растеряет родимая перья. закон таков, но последнее пёрышко, хуже любых заноз, защекочет дождливую тучу, волчиный нос.

волк чихнёт и проснётся, завоет в трубе, в ночи. тут уж хочешь не хочешь, а прячься, сиди-молчи. волк вообще перевёртыш, хлебнул ворожбы сполна:

то он нищий в лохмотьях, юродивый, то монах. ой-ой-ой,

ходит волк по селу, не кричи, дитя. только кости деревьев под лапой его хрустят.

всё темнее, страшнее, косматей, пути гноят. косолапит, рычит, негодует медведь-ноябрь. и казалось бы, самое время вздремнуть, так нет, из окошек в берлогу уносит медовый свет, тянет когти к сердцам, обдирает кору луне. а потом ты приляжешь, Ванятка, и будешь снег.

безмятежный, холодный.

и мысли белы, свежи. неужели ты вечно, Ванёк, собирался жить?

ближе к осени ведьма бросает свои дела, чтобы Ваньку смешить.

настроение подняла, –

веселится Ванек, чисто бешеный, заводной, – да чего ж, полежу, мамка снова родит весной. потому что под снегом, бабуля, всегда трава, потому что бабуля, когда же я не вставал? лебеда, молодецкая удаль, крапива, стать. дуракам-то над смертью чего бы не хохотать?

не мессия же я, колокольчик я, с горки ком, а за сказку мерси.

машет ведьма ему платком.

выметает заползшего ужика – кыш, упырь, – и с коллекции Ванькиных жизней сдувает пыль.

вспоминает, терзая осиновый гребешок: а Ванюшке-то в новом-то теле как хорошо. год, поди, незаметно промчится, и здравствуй, гость. по молочному блюдечку яблочко, вкривь и вкось. ведьма зелье мешает – Ванятка недаром зван.

а из блюдца глядит самый первый её Иван.

вон башка его русая, зенки прозрачней льдин. смотрит так, словно после ни разу не приходил, не плутал

за морошкой в лесу, не искал грибов.

ближе к осени ведьма встречает свою любовь.

Привет, мой мальчик!

Привет, мой мальчик, который вырос.

Вот это точно как дважды два.

У нас позёмка, стабильный минус и дух весёлого Рождества.

Я насушил зверобой и мяту, кентавры ходят ко мне в обед.

У Клювокрыла – крювокрылята, он от бессониц – почти скелет.

Я тот же самый – седые космы, живот бочонком и чудеса.

Наметил завтра смотаться в Хогсмид, и даже бороду причесал.

Завёл дракона. Теперь заботы: огнём плюётся – спасенья нет.

Велела кланяться шляпа, Поттер, и омут памяти. Столько лет я в светлый праздник опять и снова одно и то же пишу письмо. Летят почтовые в Лондон совы, всегда летят и всегда зимой.

Но мир омаглился совершенно, хотя он в сущности ни о чём. Ты не забыл, как ходить сквозь стены?

Платформа ждёт тебя, дурачок.

Привет, мой мальчик, который Гарри.

В запаре эльфы-домовики: чего-то варят, чего-то жарят, и в зале вешают огоньки.

И в самом деле, чего из пушки палить по маленьким воробьям?

Ведь есть вселенная, есть избушка, да что избушка – есть ты и я, друзья, чьи волосы цвета меди.

Недавно жарко топил камин.

Стучался в дверь Пожиратель Смерти, откуда взялся – поди пойми, наверно, с полюса шёл на лыжах и стал сплошной ледяной комок.

Я старый Хагрид, который выжил.

Ты – взрослый мальчик, который смог.

Я рассказал этой наглой морде, за кружкой эля, за пять минут, что победили Волан-де-Морта. Он очень плакал, потом уснул, согрелся, видно.

Подводит печень.

Как сам, как дети, как голова?

Пока, мой мальчик, который вечный.

Пиши, мой мальчик. Лети, сова.

Герои

И как я только их не убивал: топил, душил, закалывал рапирой, вручал на растерзание вампирам, бросал шальную бомбу в карнавал. Луна блестела в небесах – пятак. На площадь уронил канатоходца. Трагедия прекрасно продаётся. Издатель убедился: это так.

Сначала персонажей я жалел. Потом мне стало очень интересно: а если их распять – они воскреснут? А если в кашу, всмятку и в желе?

Представь, я даже их зауважал. Живучими такими были, черти. Вообще ни разу не боялись смерти.