Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Мне представлялось – великан огромный,

которому рогатый чёрт не брат,

берёт с верхушки самый белый камень

ужасно великанскими руками,

Скользит, не останавливаясь, вдаль.

И сразу вмиг становится счастливым.

И видит в камне облако и ливень,

и снег, и города, и вертикаль.

Когда я вырос – желторотый чибис,

то много разных гор со мной случилось:

Тибет, Кавказ, Урал и Жигули.

Со мной случились тысячи названий.

Купались в море звёзды, словно в ванне.

Костёр на берегу. И ветра всхлип

студил мне кожу, охлаждал мне тело.

Теперь таскаю камень, самый белый,

в кармане джинсов или в рюкзаке.

И если смерть – проворная синица,

за камешек мне многое простится.

Не знаю, где, пока не знаю, кем.

Но точно знаю, что хранит булыжник:

драконье пламя, цвет весенней вишни,

ирландский клевер, вересковый мёд,

людей, косы песчаную полоску.

Ребёнка, уцелевшего во взрослом.

И этого никто не отберёт.

Когда разливаются реки

Поверь мне, приятель, я очень давно устал. Мы думали – дно, только нам показали дно. Ты молод, отважен, башка у тебя пуста. Я знал даровитых, безбашенных, хвастунов. И каждый из них жил с идеей творить добро. Никто не рождался с желанием быть плохим. Я знал звездочётов, танцующих серебро, бродяг, разделивших со мной котелок ухи.

Я знал человека, худого, как чья-то кость,

но именно он, простофиля, умел летать. По осени крылья повесив на старый гвоздь, задраивал окна, смотрел на полёт листа. Зимой – рассудительный, мудрый, как древний грек, – часами любил толковать, как устроен быт. Привычки менялись с началом разлива рек. Как только мальчишкам мерещился стук копыт, когда начиналась вода, заливая всё от края до края, и пляж исчезал под ней,

летал человек, словно правда уже спасён небесным Мазаем. Смыкались кусты тесней. И я наблюдал, вопрошая беззвучно: как? Руками маши не маши, не поднимут вверх.

При чём здесь разлив, и при чём здесь вообще река? Двенадцать мне было. Пацан, воробьиный смех.

Отлично, приятель, догадки твои верны. Нередко встречаю подобное. Ты смышлён. Действительно, парень, я вижу чужие сны. Вчера на углу с голубями ругался клён. Во вторник у крепости джигу плясал скелет.

На рынке алхимик сверкающей тряс полой. Ты тоже мне снишься. Ты сердишься: что за бред, а сам пахнешь рунами, зеленью и смолой. С людьми волшебство

не случается просто так. Во сне человек безмятежен, открыт, раним. Когда разливаются реки, летит чудак.

Не надо вздыхать – иногда я летаю с ним.

Смешно. Наяву подошёл, говорю:

– Ну класс, отлично слетали. Луна просто высший сорт.

Он брови нахмурил:

– Откуда-то знаю Вас, но мы не летали. Ужасно боюсь высот, боюсь самолётов до жути. В толпе – изгой (а люди хорошие рядом, да-да, и те).

Возможно, вам нужен, конечно, совсем другой, который упорно стремился к своей мечте?

Наверное, лётчик, освоивший хитрый трюк, великий герой, генерал – голова в снегу.

А я прихожу, вечерами на гвоздь смотрю. И гвоздь очень старый, и выдернуть не могу. Привык к одиночеству, путаю даль и близь.

Потом я оставил записку в его плаще: когда разливаются реки – почаще снись. Хотя, непонятно, при чём здесь река вообще?

Сейчас нелегко, понимаю, и ты пойми. Мы думали – ад, только нам показали ад. Хотя иногда и сновидцы меняют мир. Такое случалось две тысячи лет назад.

Бог гитаристов

Бог гитаристов, бродячее междумирье, вечное нежное небо, а вы не спите. Раз от дождей зашкаливают промилле – бог гитаристов хочет вернуться в Питер.

И мы сначала учимся уживаться, но потихонечку мокнем и привыкаем.

Бог гитаристов, эй, не жалеем пальцы, звуки слетают

со струн и лежат на камне.

Мимо торопятся люди, гудят моторы. Внутренний город разрушим, потом построим.

В городе вдруг появляются мушкетёры, возле моста в чёрных куртках гуляют тролли.

Бог гитаристов – на правой руке Пикассо, рваное мягкое облако светлой рати –

не позволяет поэтам платить на кассе. Господи, сколько ты сердца на нас потратил.

А по-другому, наверно, и не бывает. Странно цепляясь

за тучи железным рогом,

мимо, напившись стихами, звенят трамваи, глупые, просто не знают, что мимо бога. Может, и знают, но делают вид – как будто, может, им надо, они заблудились в буре.

Бог гитаристов, идущий счастливый Будда, любящий нас. Ещё пиво. И хачапури.

Дом далеко. Ощущение, что мы дома. Дом – это, правда, не стены, а что-то ближе.

Бог гитаристов, печальный барон и Томас, вновь вечерами играет коту. Кот рыжий.

Рыжий и толстый, мурлыкающий как солнце. Просто живи, и вообще никого не слушай.

Ветер лежит на крыле, и крыло трясётся.

В птице растут самолётные наши души, в памяти тонут, во сне и в салонном иле.

Бог гитаристов. Улыбка, глаза, аккорды.

«Мы тут, короче, бро, в Пулково, приземлились. То есть мы здесь. На созвоне. Конечно, скоро».

Время до встречи становится всё короче – звонко твердят позывные апрельских раций. Ты вот, Москва, береги, что ли, бога очень.

Нам ещё с богом концерты. И обниматься

У молчаливых царей под петровской сенью.

Бог гитаристов. И Вербное воскресенье.

Дед Ерофей

Ходили слухи правильного свойства (наверно, слухи кто-то распускал),

что некое зарядное устройство внутри хранит подъездный аксакал, дед Ерофей. Потрёпанная куртка, весёлый нрав, манеры короля.

За что аборигены съели Кука, он знал. И знал, кто в Кеннеди стрелял. Из тех дедов, что знают всё на свете: как надо жить, кто прав, кто виноват.

Его ужасно обожали дети. Не только дети: шурин, деверь, сват, кондуктор, продавщица в магазине, в соседней забегаловке мегрел.

Дед Ерофей, хотя и слыл разиней, не унывал, вертелся как умел, носил в кармане семена редиса. Очкарику твердил и битюгу: ты молодец, ты просто разрядился, а я тебе, конечно, помогу.

Нет у меня ни сыновей, ни дочек. Есть старый друг. Я шастаю к нему. Поэтому, дружочек-пирожочек, тебя я тоже крепко обниму своими ерофейскими руками.

Сурово, по-отечески, любя.

Лучилось солнце, улыбался камень, невидимо, конечно, про себя. Текла вода из крана в водомате, текли ручьи

по скверу заодно.

Дед Ерофей – отличный обниматель, несовременный,

но беспроводной. И сразу как-то становилось легче. Налаживались связи и дела. Ночами дед с литровой банкой лечо, с большой бутылкой мутного стекла лез в небо, не давая небу шанса сказать: закрыто, санкции, учёт.

Прекрасно в эту ночь подзаряжался старинный друг, надёжное плечо. У друга вроде даже было имя.

Друг деда тряс, хмелея на пиру: пока ты целый город

не обнимешь, я, Ерофей, тебя не заберу.

Поэтому от декабря до мая, от мая до серебряных ворот, дед Ерофей сограждан обнимает и никогда, конечно, не умрёт.

Если

Если станешь ты солнцем – ты будешь светить так ярко, что июнь для меня никогда не закроют тучи. Под тобой проплывут аргонавты, киты, байдарки. Ты найдёшь себе крылья и станешь большим, летучим. Это словно по взмаху ладони вернуться в детство, где уносят матросов в опасную даль корветы. Вековечные камни тобой захотят согреться. Ты согреешь холодные камни и станешь ветром.

Если станешь ты ветром – окажешься самым тёплым, в долгом поиске добрых богов и всегда попутным. Голоса потерявшихся птиц зазвенят, как стёкла, разбиваясь на нотные капли, молитвы, сутры. Это будто бы гимны, но только порой в миноре. Это словно бумажные змеи слагают оды. А потом ты немного устанешь и станешь море, бесконечное море и твой долгожданный отдых.

Если станешь ты морем – ты станешь счастливым, тихим, и тебя нарисует какой-нибудь Айвазовский. Небо звёзды развесит, как ягоды облепихи, а ты будешь лежать на песке или гладить доски дикарей, или хочешь, свирепых морских чудовищ, что глотают сокровища: лиры, дублоны, пенсы.

И русалки тебе пропоют на заре медово двести тысяч имён, двести тысяч погибших песен.

А когда надоест тебе морем – ты станешь пламя. Языкастая ящерка, неугасимый феникс. И тогда я приеду к тебе, и мы будем нами и попросим