Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Качели

Когда я был маленьким, рыжим и симпатичным, просил: заведите мне рыбок там или птичек. Чтоб петь и молчать, раз молчание всего дороже. И кошку с собакой вы мне заведите тоже. Собака научит любви, мягкий кот – удаче. А мне говорили:

– ну, как бы сказать помягче, и рыбки, и птички (тем более) сильно гадят. А кот оборвёт провода, разорвёт тетради. С собакой ты должен гулять при любой погоде. А разве добудишься – в школу-то еле ходишь, теряешь ключи, не берёшь в магазине чека. Короче, вон двор, вон песок, подружись с качелькой.

Не то чтобы мы не хотели (хотя не очень).

И я подружился с качелькой. Не хуже прочих мы с ней толковали о космосе и о звёздах, о том, что взрослеть никогда не бывает поздно. О том, что в июне клубника, сгорают плечи, а делаешь «солнышко» – надо держаться крепче. О том, что пускают кораблики в марте талом. Клянусь, что качелька ни слова не разболтала.

Когда я немного подрос, стал длинней немножко, со мной не случилось ни рыбок, ни птиц, ни кошки. Собака? Хотелось бы пса, но помилуй Один. В квартире нечасто, набегом, как варвар вроде. И пахну я дымом и ветром, а не духами. Гитара, хранитель завета, бродяга Дхармы до самой последней страницы. И крепче спится (курлыкая тихо, ко мне прилетают птицы). Цветной и весёлый как хиппи, худой как стелька (и рыбы плывут, и скрипит во дворе качелька, всё та же качелька, куда в голове ей деться. И кошка бежит, и собака бежит, и детство).

Когда стал женатым и мудрым, как древний ящер, с квартирника вышел, с концерта. Присел на ящик. Подумал – дружище шлёт весточки из Непала, и что-то внезапно тоска на меня напала. И что-то мне стало неправильно и печально (я маятник, маятник, вечно меня качает).

А ночью мне снится: стою я у бога в доме, и то в самолёте, то будто бы на пароме. А бог – то младенец, то ветхий старик в коляске. Смеётся:

– я тоже людей заводить боялся, другие-то боги шептали, что неспокойно (и божья рука то крыло, то плавник какой-то). Но я же завёл, невзирая на все их танцы, теперь эти люди меня заводить боятся. Собаки меня завели, и коты, и рыбы.

И птицы.

А дальше туман – многолик и зыбок.

Нечётко, расплывчато. Слышно, конечно, плохо.

Проснулся. Работал. Под вечер жена рыбёху

приносит. Я в них не секу (меченосец, гуппи?):

– оставим?

– оставим. Аквариум только купим.

И дождь начинается странный, как частый гребень. И кажется мне, что качелька скрипит на небе.

Лодка

Деревянная лодка оставлена у причала, как надежда на чудо изгоя и беглеца. Я иду по дороге, и нет у неё начала. Я иду по дороге – и нет у неё конца. Мне две тысячи лет или больше, уже не знаю. Надо было записывать, сколько себе твержу. Только тьма от меня отшатнулась, как неродная, стороной,

по болотной прохладе, крадётся жуть. И бояться фантомов и призраков так нелепо, так ошибочно, что не найдётся меня смелей. Я иду по дороге. Во мне созревает небо, говорящее солнце, тягучий густой елей. Я была пастухом, демиургом, купцом носатым, толкователем снов, рыбаком и его женой. Пахнет травами, сеном, Белтейном и Лугнасадом. Не имеющий смерти становится тишиной.

Деревянная лодка. Закат. У реки кобыла.

Тянет дымом. В охапке старик облака несёт. Иногда я считаю, что я уже всё забыла. Иногда я уверена, будто бы помню всё. Помню рёв океана, вкус августа, скрип порога, проклинавшего чьи-то тяжёлые башмаки. Закрывается дверь за последним единорогом. Жеребёнок застенчиво сахар берёт с руки.

Варвара

Над крышей пролетает самолёт.

Варвара для оладий тесто месит. Сегодня, завтра или через месяц – Варвара знает, что она умрёт.

По телику показывают спорт. И новости. Трясёт жестянку с чаем. Такого иногда не замечаешь, когда недалеко аэропорт.

Варвара вся в заботах, вся в делах. Сын переехал в шумную столицу. Варвару ночью навещают птицы: одна из птиц пронзительно-бела, другая птица чёрная как смоль, зола костра, предгрозовое небо.

Варвара кормит птиц вчерашним хлебом, придумывает небыль, что король живёт, доволен кукольным дворцом.

На голове роскошная корона. Отважный рыцарь победил дракона, женился на принцессе, стал отцом.

А белая – испуганный туман – крылатая рассказывает притчи, как голосом, старушечьим, но зычным рыдает ледяная кутерьма.

Роняет Таня мячик в океан, и плавает он в море-океане. Охотники за северным сиянием съезжаются из самых разных стран.

Рубины, изумруды, жемчуга. Шаман поёт о древнем месте силы. Рогатый бык идёт по Иггдрасилю, качая звёздный ветер на рогах.

А чёрная, как угольный завет, рассказывает дурочке-Варваре, как юноша играет на ситаре, встречая перламутровый рассвет. Как пахнет карри, персик и жасмин. Как джинны исполняют три желания, как женщина с глазами дикой лани, увешана чумазыми детьми, устало на плече несёт кувшин. Как молятся

на хинди, на иврите.

Варвара слышит, и Варвара видит, и мир хранит

на донышке души.

У ног Варвары тявкает щенок. Она его купает в детской ванне. Пока сама везде не побывает, Варваре умирать запрещено.

Опять дрожит жестянка на столе. Сидит Варвара, отражает лица.

Варвару ночью навещают птицы. Приносят птицы авиабилет. Он белый, как невестина фата, а буквы

на нём чёрные как сажа. Щенка пристроить сыну (это важно), щенка, конечно, будет не хватать.

Варвара не берёт с собой вещей, ручная кладь, расчёска, паспорт, книжка. По лесу бродит косолапый мишка. Лететь Варваре страшно, и вообще.

Кивает неулыбчивый пилот. Похож на сына, только покудрявей. Спит в кресле Варя. Облака дырявя,

над крышей пролетает самолёт.

Пернатые курлыкают в груди бумажной сказкой авиабилета. У Вареньки семнадцатое лето, всё лето у Варвары впереди. Застывшая, как тёмная свеча, ей бусики подарит индианка.

Со звоном на пол упадёт жестянка, по половицам рассыпая чай.

День кровельщика

В наше время починка крыши поважнее других починок. Джонни-кровельщик врёт, как дышит, что работа ему

по чину, что мечтал он об этом с детства, между завтраком и обедом.

А куда ему, впрочем, деться, если выбор у парня бедный. Дед же крыши чинил. И прадед. И отец, хотя он пижонил. Вот поэтому, бога ради, сделай правильный вывод, Джонни. Слабоумие и отвага закаляют и дух, и тело. Джон, конечно, хотел быть магом, только мало чего хотел он.

В подворотнях шипели твари, осьминогов ловили сети. Был у Джона один товарищ – беззаботный весенний ветер, что всегда навещал в апреле, пока в людях жила надежда.

Пах дорогой, закатом, хмелем, ну и чем-то ещё нездешним.

Джонни-кровельщик шмыгал носом: заявился, бродяга, здрасьте.

И какая ты, брат, заноза. И за что мне такое счастье. Вся работа опять насмарку.

Ветер гладил чердачных троллей, выбирал для конверта марку: скоро буду, держитесь, что ли. А потом, города листая,

подчинялся своим законам. И летели, сбиваясь в стаи, крыши феникса и дракона.

Я историю эту слышал от жены торгаша железом. Джонни-кровельщик чинит крыши. Крыши любят летать над лесом. Сотни, тысячи, миллионы. От Урюпинска до Вермонта.

В наше время починка оных поважнее других ремонтов.

Карлсон

Потеплело на улице. Май переждать – и лето. У кого аллергия на пух, у кого – зевота. Я менял города, но случайно сменил планету. Захотел улететь. Передумал потом чего-то.

Обзавёлся хозяйством, квартирой – на самой крыше. Подружился с котами, бельё на антенну вешал. Там ещё жил старик, но потом перебрался выше. Вот буквально вчера от соседа пришла депеша. Представляешь, он бог. Настоящий, ну тот, который изобрёл шоколад и цукаты на взбитом креме.

Философствую ночью, вдвоём с пауком за шторой. Обещал ему мух наловить, если будет время.

Ты смеёшься, наверно. Малыш, погоди смеяться. Здесь настолько сурово, что смех приравняли к бунту. Называют меня нелегалом и тунеядцем. Мне обидно немного, но чую – привык как будто. Попытался привыкнуть. А ты бы смолчал? Едва ли. Я читаю прекрасные книги, гоняю тучи. В целом, здесь замечательно. Лишь бы не воевали. Согласись, малышам без войны откровенно лучше. По секрету скажу, что варенье – такое зелье, чтоб вращался пропеллер, в труху превращал ненастье.