Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Иногда возвращался усталым, ничком в кровать. Очень травника дети любили – не оторвать.

А мечтал об одном постоянно, из года в год – посмотреть, как на праздники папоротник цветёт.

До могилы осваивал травное ремесло, а когда он загнулся, то плакало всё село.

Вспоминали тепло, пили водочку под грибы. В мире мало блаженных и светлых, но он им был.

Вот на этом бы месте и кончилась сказка, но

во второй раз родился шаманом и колдуном.

За подкладкой носил обереги от всяких бед. С мертвецами, бывало, водился, но не робел.

А его опасались: и порчу он мог, и сглаз. Даже летом хотели избушку спалить дотла. Но не стали, герои повывелись, дурней нет, только «Сдохни, колдун» нацарапали на стене да ещё, от бессилья поди, отравили пса. Кто-то видел – колдун нагишом на горе плясал. Как дремучий отшельник, чужак, отселился в скит. Изучал позабытые древние языки. Если в бубен стучал на заре – начинался дождь. Когда умер проклятый – неделю стоял гудёж. А кузнец проболтался, задира и бузотёр, что колдун искал счастья, где папоротник цветёт.

Вот на этом моменте закончился бы рассказ, но рассказ не закончился, значит, был третий раз.

В третий раз по вселенскому промыслу и уму получился очкастый ботаник, учёный муж. Под мостами кипела свинцовым огнём Нева. Город плыл и гудел, волновался и волновал. Но когда ускользала реальность из цепких рук, то с учёным боролся мечтатель: а вдруг, ну вдруг, хотя степень, костюмчик с легендой слегка вразрез, я в купальскую ночь без оглядки отправлюсь в лес. Прочешу его вдоль, поперёк, целиком, зато я в конце, замерев от восторга, найду цветок.

Возвращался ботаник к работе, мусоля день.

Про крамольные мысли не вызнал никто нигде, потому что в научных лекториях, господа, на подобные темы не принято рассуждать.

Когда умер учёный, грустила его жена. И коллега Олег Синяков написал в журнал: катастрофа, потеря, талантище, молоток.

А на небе сидит человек, человеку ок.

Человеку крылато, и солнце в руках, и мёд, а всё хочет увидеть, как папоротник цветёт.

Заиюнело. Пой же, Купала, комар – звени. Два излюбленных шага у неба: вперёд и вниз.

Вовка

Возле реки шелестит камыш, крыльями машут птицы. Рядом, под камнем, ютится мышь с войлочной головой. Вовке четыре. До круглых дат скверного не случится. В левой руке у него солдат, годный для строевой. Он оловянный, такой смешной, добрый и самый мирный. Людям нельзя убивать людей, прямо совсем нельзя. Плавится мёдом июньский зной. Дни пролетают мимо. Вовка собрался идти к воде, даже монетку взял. Он ещё с вечера так решил – надо сходить к колодцу. Вовка боится его до слёз – мало ли кто внутри. Лает на муху соседский пёс. Вовка бежит по солнцу. Щедро рассыпаны голыши, крупные янтари. Пляшут полудницы. Вязнет клич в маревной позолоте. Хочется Вовке обнять весь мир, а воевать – ни с кем. Дед-водяной Никодим Ильич век сторожит колодец, эхо запуталось в бороде, жабры в речном песке. Старый в колодце сидит давно, сердится по привычке. Вовка растёт, поступает в вуз, дальше себе живёт. Парень несётся,

не чуя ног, в восемь на электричку. Сверху плывёт, не меняя курс, вечный небесный флот: палубы, мачты, муссон, пассат, парус косого кроя. Боцман – синица, вертлявый бес, а капитаном – грач. Вовка посеял сто лет назад – где? – своего героя. Он оловянный, такой балбес. Жалко его, хоть плачь. Полночь дырявит алмазный бур, поезд спешит куда-то. Вместо деревни коттеджный рай, вместо сельпо – ларёк. Дед Никодим, прикусив губу, прячет в карман солдата. Вовка его уронил за край, дед-водяной сберёг: спи, рядовой, отсыпайся всласть. Здесь не стреляют пушки. Банник на яблоне у плетня снова развесил сны. Видишь, над крышей звезда зажглась, слышишь, поют лягушки. Нет утешения для меня, нет для тебя войны. Плачет русалка на дне реки. Топит шишига печку. Леший надумал гонять ужей, а разогнал туман. Бог убирает в карман других маленьких человечков. Только не лезут они уже в драный его карман.

Яблочная колдунья

раздавали в ласковом небе песни: быть тебе великим, тебе безвестным, быть тебе шахтёром, тебе поэтом, а тебе годами бродить по свету.

а тебе – прослыть у людей блаженной, называться яблочной ворожеёй.

вышивать сентябрь, не бить поклоны, верить только вестникам Авалона, где цветные ветры растят веками, и трава, примятая башмачками.

понимать по-лисьи, писать по-птичьи, в остальном сказали – живи обычно: календарной бабочкой и молчуньей. когда будет время – сама почуешь.

время сбора сладкого урожая. защекочут ветки – привет, чужая. все колодцы сказок – твои колодцы. колесо покатится, не собьётся.

замелькают спицы, пройдёт досада, и танцуй от Йоля

до Лугнасада.

* * *

наблюдали с облака, хохотали: быть тебе начальником над шутами, быть тебе работником канцелярий, а тебе, бунтарь, враждовать с царями.

а тебе, с викканской звездой на шее, навсегда быть с яблочной ворожеёй или просто рядом, по крайней мере. и сбежать попробуешь – не сумеешь ни безлунной ночью, ни утром ранним. засмеются фейри – привет, избранник!

раскачают мавки лесную лодку: время ставить сидр и печь шарлотку. чтобы пахло дымом, листвой и мёдом. чтобы всем хватило – живым и мёртвым. а уже в стволах проступают лица: обернётся семечком, небылицей. словно тихий ветер в затылок дунул: заберут же яблочную колдунью.

вот придёт чумная со взглядом долгим, ты скажи ей: режь золотые дольки, забывай свои золотые речи, неземные речи, нечеловечьи.

а она стирает остатки грима, правда, смотрит, слушает будто мимо.

* * *

выпускали птиц, подбирались ближе: вам гулять

по ситцу, а вам по крыше. вам встречать рассветы

на Эвересте, ну а вам, сновидцы, проснуться вместе в это солнце, жаркое как горнило. посмеяться: надо же, что приснилось, и откуда ночи берут картинки. спелый град – антоновка, семеринка.

и живут, нездешние, колдовские, и не помнят, кто же они такие.

Белый город

Этот город известен как город улыбки Джа. Здесь художник рисует цветы, а молочник плут. Вечерами здесь (часто бывает) играет джаз, а по праздникам (тоже бывает) дают салют. Здесь мальчишки весной из лозы смастерили бриг. В ателье у портного гостит беспокойный дух. А ещё в белом городе странный живёт старик. Он сидит под навесом и тихо бормочет вслух:

– Эх, мой мальчик, когда-то я не был таким седым. Я когда-то был юным и солнечным, как и ты. Танцевал под дождём, верил знакам. Читал следы, проповедовал истины грешникам и святым. Но при этом (и даже

при том) оставался глуп. Сам себе господин, эскулап, сам себе кумир. Если ангелы есть – почему я не помню труб, почему не вмешались в разгаре войны за мир?

Перед тем, как уснуть, под подушку я клал кинжал. Для того, чтоб уснуть, брал кувшин с молодым вином. Понимая, чем дело закончится, я сбежал, поселился в глуши. Снял квартиру с одним окном. В стороне

от соседнего дома зиял овраг, вдалеке голубела река, возвышался мост. Да, никто мне, казалось, не друг, и никто не враг. И действительно пели то Сирин, то Алконост. По субботам и вторникам ветер с востока дул от начала времён до начала других времён.

В добровольном изгнании встретился мне колдун. А вот новый знакомец действительно был умён.

Взял меня в подмастерья. Учился по мере сил. Помогало, что прямо с рождения слыл совой. Разбирал манускрипты. Фонарь у дверей гасил. Доверял мне учитель, и ключ у меня был свой. Колдовство мне давалось легко,

без особых драм, хотя тщательно, долго отсеивал всякий шлак.

Но, пока я в пустыне откапывал древний храм, никуда

не пропала война, она где-то шла.

Эх, мой мальчик, чего я умею – плестись в хвосте, разговаривать с будущим – я поболтать мастак. Раз придумал я город сияющих белых стен. Стал я городом. Ладно, позволили. Ладно, так. Стал бульваром его, мостовой, крепостной стеной. Стал прилавком, которому тесен дверной проём.

Нет, ребёнок, весь мир никогда не спалить войной.

Не забудь белый город. Однажды