Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Экипаж паровоза желает вам только сна». Паровоз начинает ехать и вспоминать, обывательски пахнуть кроссвордами и лапшой. Машинист дорожит каждой сданной ему душой.

Выключается свет, загораются ночники, голубые, бордовые, жёлтые огоньки.

Но страшнее всего, если где-то над головой загорается серый, мышиный и неживой.

Это значит – такой же серой была вся жизнь. А теперь благодать – тебя едут, а ты лежи под хрустящей простынкой с намёком на РЖД. По петляющим рельсам ребячий бежит тотем, одноглазый, на плюшевых лапах по кличке Джек. Всё забито – багажные полки, любой отсек.

Даже в тамбуре (проникновенны, нежны, тихи) в одну кучу повалены мысли, мечты, стихи,

ещё очень недавно талантливы и свежи. Машинист прибавляет скорость, а зверь бежит.

Проводница, зевая, идёт проверять титан, проводница с Хароном работает лет полста,

она может прикинуться тенью, кустом, совой, но, чтоб солнце ночное сияло над головой,

она раньше не видела или была слепа. «Эй, Харон, тут малец без питомца не может спать,

говорит, его пёсель послушен, лохмат и мил, говорит, он обычно кашей его кормил, а однажды томатной подливкой для макарон. Отпустил бы мальчишку, не бойся, давай, Харон,

мол, в дороге случилась усушка-утряска душ. Ты и так у начальства вечно на поводу.

А не то за себя не ручаюсь – сорву стоп-кран». Машинист повторяет Веды, Завет, Коран,

в кошельке медный шекель, юани, динар муллы. Машинист произносит два слова: «Домой, малыш».

Кварцевание, шорох бахил, гостевой халат.

«Сын игрушку просил. Вот, возьмите, я принесла.

Это Джек.

У него заплатка и мокрый нос».

«Тихо, мама, не надо плакать. Всё обошлось». Коридоры, больничный запах, плывёт стена.

Машинист начинает ехать и вспоминать.

Город

Город – он живой, он спит и дышит, он корабль каменного флота.

Рос мальчишка, и летели с крыши эскадрильи белых самолётов, сложенных из клеток и линеек,

скроенных из слов и двоеточий.

И ловили ангелов на небе острые тетрадные листочки. Ангелов там не было, по факту.

Было солнце и цветы акаций. Приходилось собирать с асфальта маленьких пилотов-камикадзе.

Оловянных маршалов безногих.

Самолёты застревали в ветках, самолётов было очень много, в ход пошли журналы и салфетки.

Город – он рассказанная тайна.

Лучше всех секрет хранят игрушки.

Кто-то должен выбиться из стаи, кто-то должен правила нарушить.

Сны коварно расставляли сети,

попадались в них дома-нарвалы.

«Сокол» – самолётик двести третий (потому что так его назвали).

Он родился из газетной утки, типографских рубрик и сенсаций, но когда парил свободно утром, то решил, что он не должен сдаться.

Просто надо крыльями похлопать.

Над домами собирались тучи.

Поначалу получалось плохо, но потом всё лучше, лучше, лучше.

Соколу понравилось учиться, и летать понравилось, поверьте.

Самолётик превратился в птицу, самую красивую

на свете, с буквами и датами на перьях.

Город украшал себя калиной,

запасался к осени терпеньем.

Бывший самолёт прибился к клину.

Клин летел на юг, поближе к джунглям,

и подальше от хандры и хляби.

Город – новобранец на дежурстве, а они посты

не оставляли.

Город любит дождь и барабашек, фей фонарных, водосточных джиннов.

Мальчик запускает с крыш бумажки,

превращая в птиц людские жизни.

Алиса

Солнце снова вернётся туда, где ты раньше не был, звёзды пудрой алмазной украсят ночное небо,

тонкий месяц блеснёт из-за тучи, как рог нарвала.

Древний Кроль, как обычно, идёт проверять подвалы, где на лаковых досках в кульках, пузырьках и склянках дремлют тихие сны: сон тряпичный и сон стеклянный,

сон звенящей травы и брусничного оленёнка, сон ореховый, сладкий, с горчинкой и сон солёный.

Белый Кроль обращается к духам, кидает кости, надевает сюртук и стучит деревянной тростью.

«Туки-тук, я пришёл насладиться червонным пиром».

Выгибает пушистая темень кошачью спину,

стрекоза фонаря застывает медовой клипсой.

«Туки-тук, мон амур, королева моя Алиса.

Выбирай новый сон, как роман под цветной обложкой. Я побуду с тобой, пока ты не проснёшься, крошка».

* * *

У Алисы росой и дождями подол унизан,

её бабушку звали Алисой, и мать Алисой.

И всегда в их роду был такой непреложный принцип:

не искать ни сокровищ, ни денег больших, ни принца,

не бояться ни цепких корней, ни кишечных колик,

потому что Алису хранит красноглазый Кролик.

Он хранит её сны и сплетает для них шкатулки, надевает немодный цилиндр с высокой тульей.

И каким бы тяжёлым и трудным ни стало дело, ночь приносит волшебные крылья, листву омелы, трели сказочных птиц, фей и йетти с вершин Памира – всё, что так помогает сновидцам в реальном мире.

«Туки-тук», – открываются двери, порталы, ставни.

«Туки-тук, моя девочка, я тебя не оставлю».

Нет, конечно, Алиса умна и рациональна.

Она знает про сказки, и то, какова цена им, как легко заблудиться в иллюзиях, в зазеркалье. Материнский характер, упрямый напор, закалка,

но когда неприятность размером с привет из ада, она чувствует, что обязательно где-то рядом

старый Кроль, обезумевший Шляпник, глухие звуки:

«Туки-туки, моя ты хорошая, туки-туки».

Дориан Грей

Утренний кофе в винтажной турке. Солнце как кожица апельсина. Вечная жизнь – неплохая штука, если остаться навек красивым. Небо огромным Левиафаном молнии-змеи кидает в землю. Дориан Грей не стареет? Странно. Варит поди колдовское зелье. Дьяволу душу продал, вестимо, или кому-то из тех же бестий. Дориан Грей молодой и стильный. Белые зубы, и все на месте. Ходит на службу, читает сводки и обожаем прекрасным полом. Дориан Грей не стареет, вот как? Что, он не нравится вам? Да пóлно. Ах, эти брови, глаза и скулы, тонкие губы и нервный профиль. Он крайне редко берёт отгулы – дорого стоит хороший кофе, чёрный, немолотый, самый лучший. Нотка корицы, три ложки бренди. Выдался случай, удобный случай вырваться к морю. И едет денди.

Греет стальные бока автобус на рубиконе в пыли обочин. Парень сову натянул на глобус. Дориан Грей

не стареет больше.

В номере с видом на всё и сразу («не беспокоить и не стучаться») ночи в алмазах, в таких алмазах, что поневоле откроешь чакры. Вот оно, море – подать рукою. Пирс одичавшей волной укушен, берег песчаный болеет корью красных камней и пустых ракушек.

Скинув ботинки, рубашку, галстук (скинул бы кожу, но с кожей сросся), бросив валяться добро на гальке, Дориан щучкой ныряет в звёзды. Звёзды солёные, пахнут йодом. Звёзды – они как мальки акулы. Тут бы ему и кричать: «Свобода!» (ах, эти брови, глаза и скулы), но его тянет на дно, и точка, муху, попавшую в паутину. Утром пришла эсэмэска строчкой, что затопило подвал с картиной.

А на картине не замок венский – древний старик, что страшнее смерти. Спрятали старость за занавеску, чтобы её не пугались дети.

Кофемашина бурлит как гейзер. Солнце как мякушка абрикоса. Долгая жизнь – неплохая песня, если остаться темноволосым.

Небо свинцовое с боку на бок перевернулось и стало осень. Время ползёт многоногим крабом. Дориан Грей не стареет вовсе. У секретарши – помада, шпильки. Пятый размер – как в театре ложа. Дориан вновь на работу пилит (взялся за гуж – так паши как лошадь) через туман как круизный лайнер. Лондон печальный, дождливый, близкий. Город по горло увяз в дедлайнах. Дорого стоит хороший виски. Руки длинны у судьбы и цепки, а аргументы сурово-вески. Дом – это очень сухая щепка, только с картиной под занавеской.

Солнце, как чёрное сердце пекла, краской разбрызгано по палитре. В воздухе кружится лёгкий пепел. Дориан Грей не стареет. Титры.

Совы

Мне много и не надо – пару кед и жить с тобой вот так, рука в руке. Но по ночам взъерошенные совы дежурят на совином маяке.

Там измеряют расстояние в льё, и женщина идёт стирать бельё, и огонёк на башенке не гаснет, поскольку никогда не устаёт.

Мне много и не надо – вязь волны, цветные фантастические сны. И совушки всегда навечно вместе, наверно, потому что влюблены.

За маревной завесой облаков они собой становятся легко: