Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

И вот здесь, в этой точке предельного напряжения между человеческим и божественным, между разумом и верой, между справедливостью и любовью, начинает брезжить рассвет нового понимания. Что если все наши мучения о том, "кто виноват" – человек, церковь или Бог – это ложная постановка вопроса? Что если само понятие вины неприменимо к той драме спасения, которая разворачивается в истории? Что если есть иной способ понимания христианской реальности, который выводит за пределы этого порочного круга обвинений и самообвинений?

Да, виноват человек – его воля извращена, его сердце лукаво, его разум помрачен. Да, виновата церковь – она предала Жениха, продала первородство за чечевичную похлебку институциональной власти, превратила живое Тело в мертвый Левиафан. Но за всеми этими винами, словно солнце за тучами, сияет суверенная воля Того, Кто попускает заблуждающимся ходить своими путями, Кто позволяет церкви погружаться в пучины ереси, Кто дает человеку испить чашу его собственного безумия до дна.

Это попущение не есть равнодушие или слабость, но форма того же предвечного замысла, который направлен не к нашему комфорту, не к нашему благополучию, не даже к нашему спасению как таковому, но к единственной достойной цели всего мироздания – прославлению Единородного Сына.

«Ибо Им создано всё, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, – все Им и для Него создано» (Кол. 1:16). В этом космическом откровении меркнут все наши жалкие претензии на центральное место в драме бытия. Мы – не цель, но средство. Наше спасение – не конечный пункт Божественного замысла, но инструмент для явления славы Христа. Даже наше падение, наше заблуждение, наша слепота служат тому, чтобы ярче воссияла слава Того, Кто пришел спасти погибшее.

Отец от вечности определил дать Сыну народ, который будет Его славой и наследием. «Проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе» (Пс. 2:8). И все перипетии истории, все взлеты и падения церкви, все грехи и покаяния отдельных душ – всё это служит исполнению этого предвечного определения, где человек является не самоцелью, но живой хвалой, воздаваемой Первородному среди многих братьев.

Для чего воскрешаются мертвые? Не для их собственной радости, но чтобы стать живыми трофеями победы Христа над смертью и адом. Для чего избираются сосуды милосердия? Чтобы в грядущих веках на них явилось «преизобильное богатство благодати Его в благости к нам во Христе Иисусе» (Еф. 2:7).

Вся вселенная – от архангелов до атомов – существует как грандиозный театр для явления славы Сына. История человечества – не драма спасения падших душ, но симфония прославления Агнца. Церковь – не госпиталь для больных и не школа для учеников, но невеста, приготовляемая к браку, «славная Церковь, не имеющая пятна, или порока» (Еф. 5:27), достойная своего небесного Жениха. Каждый избранный – живой камень в короне Первородного, драгоценность в Его наследии, струна в арфе, воспевающей Его величие.

В этой перспективе все мучительные вопросы о том, почему Бог попускает зло, почему позволяет церкви заблуждаться, почему оставляет человека блуждать во тьме, получают иное освещение. Не жестокость движет Им, но замысел славы. Не равнодушие, но долготерпение, ожидающее полноты времен. Не произвол, но премудрость, ведущая к цели путями, непостижимыми для человеческого разума.

Эти вопросы ведут нас к порогу нового понимания, где привычные категории греха и праведности, осуждения и оправдания, закона и благодати предстают в свете того единственного, что имеет окончательное значение – славы Агнца, закланного от создания мира. И здесь, на этом пороге, мы должны оставить все наши человеческие мерила и критерии, чтобы войти в то пространство, где «всякое колено преклонится и всякий язык исповедает, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца» (Фил. 2:10-11).

На моем пути – долгом, извилистом, усеянном препятствиями и ловушками – во мне постепенно сформировалось понимание системы теоретических и практических шагов, стадий, через которые провёл меня Господь на пути познания союза с Ним, обретения подлинного счастья христианства, той свободы и радости, о которых благовествует Новый Завет, но которые так часто остаются недостижимыми для верующих, запутавшихся в сетях ложных учений, религиозного перфекционизма и синергистского законничества. И я систематизировал всё произошедшее со мной, разделив этот путь на десять шагов, или стадий, – не потому, что это некие объективные, универсальные этапы, через которые неизбежно проходит каждый верующий в строго определённом порядке, но потому что эти условные теоретические прозрения и практические навыки, эта система мировоззрения и способов его применения к повседневной жизни оказались теми ключами, которые открыли для меня двери в истинное Евангелие.

Эту последовательность шагов, эту совокупность теоретических и практических прозрений я назвал мистикой совершенного спасения – не в смысле достижения личного совершенства, что было бы возвращением к тому же перфекционизму, от которого я бежал, но в смысле упокоения в совершенстве уже совершённого дела Христова, которым и хочу поделиться с вами, дабы то, что Господь открыл мне через годы блужданий, стало доступным другим без необходимости проходить те же тернистые пути. Слово "совершенное" в названии этой системы намеренно допускает двойное прочтение – и как "совершённое" через ё, указывая на завершённость, законченность, окончательность дела Христова, которое не требует дополнения и не допускает продолжения, и как "совершенное" через е, означающее абсолютность, безупречность, полноту того спасения, к которому невозможно ничего прибавить человеческими усилиями и от которого невозможно ничего убавить человеческими немощами.

Моя практика даосизма с его учением о недеянии и следовании естественному потоку, исихазма с его техниками сердечной молитвы и внимания к дыханию, пиетистской духовности с её акцентом на личном богообщении и внутреннем опыте, современной психологии с её пониманием механизмов тревоги, стыда и когнитивных искажений – всё это позволило взять полезное из каждой системы, словно пчела, собирающая нектар с различных цветов, отбросив всё вредное и ненужное: языческий пантеизм даосов, синергистскую ересь византийцев, перфекционизм методистов, секулярный гуманизм психологов. Из этих разнородных элементов, пропущенных через огонь библейской критики и очищенных водой апостольского учения, я сформировал и приспособил практическую систему молитвы и медитации к строгому ортодоксальному богословию – не как нечто внешнее и чуждое, но как естественное выражение евангельских истин в повседневной жизни души. Ибо с помощью этой совокупности евангельского мировоззрения – ясного понимания предопределения, оправдания, освящения, прославления – и правильной практики молитвенного общения с Богом, основанной не на напряжённом усилии достичь Его, но на спокойном упокоении в