О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

и всеобщего избавления, у всей России есть сила освободить себя, которых не было и нет у одиночек, пожелавших воли и ставших сначала преступниками, а потом заточенными преступниками. Да герои Достоев­ского и перестают быть в наших глазах одиночками, едва лишь к их образу прикоснулся общий смысл, они всту­пают для нас во множественную Россию, они укрупняются, человечески усиливаются; униженные, они не только подняты, но еще получают смысл носителей власти в мире, — вот пример русского «антропоцент­ризма» и того, чем он создается. Когда в книгу Достоевского проникает общерусский смысл — «образность», когда она теряет характер мемуара, записи о частном случае, о специальном быте и о специальных людях, то она поэтически светлеет. Ведь образ лишь тогда и поэтичнее безобразного, когда восхождение от частного к общему не есть обыкновенная логическая операция, где менее общее подводится под более общее, но подъем от низшего к высшему, от худшего к лучшему. «Общее», к которому направляется образ, всегда больше, сильнее,богаче, неограниченнее, чем «частное», с которого он начинает. Найти дорогу к общему, создать «образ», отождествить в образе слабое отдельное явление с могущест­венным целым — это вызвать переживание, которое можно бы назвать оптимизмом искусства. В нашей лите­ратуре последний объем всякого художественного об­раза — страна и народ, а здесь заключены источники силы и свободы, здесь пути и выходы, неведомые одинокому оторванному явлению. Русский способ изображать всякое жизненное явление «на миру», в общенародном кругу, «соборно» есть и способ наиболее поэтический. Показать жизнь в ее сообщенности с самыми могучими силами — это возбудить поэтическое сознание. Даже страшной книге Достоевского о людях, сидящих за ост­рожными палями, присущ поэтический оптимизм. Досто­евский сам рассказал, в чем состоит его поэтическая вера, — мужик Марей, с его полусказочной силой для До­стоевского представлял всю глубокую народную Россию, прижаться к нему, притесниться для Достоевского зна­чило уверовать и в собственную жизнь, и в собственную поэзию. Путь Достоевского, а также путь остальных русских художников — к «мужику Марою», к России, русская эстетика состоит во внедрении всякого индивидуального образа в общий образ России, в том, что индивидуальный образ вживается в этот другой, общий.

Для больших русских писателей коллективная жизнь была несомненной реальностью, более того — первой ре­альностью. Не то на Западе, современном классической русской культуре. Достаточно просмотреть высказывания Шопенгауэра, Ницше, сплошь нигилистические в отношении ко всякой коллективной жизни, нация, народ, чело­вечество для них — формальные понятия, мираж без реальности, собирательная операция ума, который охва­тывает в едином акте явления, на деле существующие разрозненно, индивидуально.

Наше народно-национальное искусство явилось в Ев­ропе новым эпосом, об эпосе мечтали все большие худож­ники Запада, начиная со времен романтизма, его искали, но найден он был в России. Русская литература сочетала преимущества и больших, и малых литератур Европы, и таких, как английская, фрацузская, и таких, как скандинавская, норвежская. В ней открывался мир не менее (ложный, мощный внутренними средствами, общетипиче­ский для Европы, чем мир Бальзака и Диккенса, в ней не было провинциальности Бьернстерне Бьернсона. Зато в ней была развита и норвежская эпичность, норвежская народность, которых не было у англичан и французов. Русский мир имел коллективную одушевленность, уже покинувшую большие литературы Европы и свойственную литературе норвежцев, связавших дело поэзии с на­ционально-освободительным движением в своей стране. Русская литература соединяла свойства литератур тех стран, где, как в России, уже давно было созданы усло­вия для большой национальной жизни, и таких, где тоже, как в России, эта национальная жизнь освобождалась и обновлялась. Но ни один из норвежцев, даже величайший из них — Ибсен, не достигли размаха русской эпичности, ни у кого из них эпос не имеет той действительности, той непосредственности для современного дня, как это было в русском искусстве. Народно-эпический стиль, соб­ственно, свойствен Ибсену только в первый период его работы, когда он был автором исторических драм, когда он был романтиком прошлого. Опыт эпоса, коллективно-исторического воззрения на жизнь, сохранился в его бюргерских драмах в скрытом виде. На сцене камерная жизнь, конторы, квартиры, мужья, жены, дельцы, адвокаты, рождественские елки, дни рождения, браки, раз­воды, но эта камерная жизнь подчеркнута как камерная жизнь — она сама себя не знает такой, это сознание ав­тора, его ирония — он пришел издалека и знает большую жизнь и более цельную жизнь, чем та, которую с будничной наивностью, с будничным неведеньем ведут его герои, он меряет аршинами эпоса вершки квартирной жизни Гельмеров, Тесманов, Экдалей. Эпос у Ибсена, изобра­жающего современность, не представлен, как у наших художников живыми лицами и живыми силами, — он не более как иронический критерий автора, масштаб борьбы за престол», сохранившийся при писании драм без королей и без героев. Скандинавские писатели вошли в европейскую литературу вместе с русскими. Скандинавы в одних случаях были очень далеки от большой Европы — в своей романтике прошлого и архаических форм быта, в других — слишком близки — в бюргерских драмах и бюргерских романах. Несмотря на весь успех и все влия­ние Ибсена, он должен был уступить Толстому и Достоевскому: русские художники умели, говоря на одном худо­жественном языке с Европой, сообщить ей нечто новое и неожиданное, они были сразу, одновременно и близки, и далеки ей.

Западная критика уже давно оценила русский роман как эпопею. По крайней мере во всех отзывах о Толстом, от самых ранних и до отзывов сегодняшних, проводится сравнение Толстого с Гомером, «Войны и мира» с «Илиадой» и с «Одиссеей». К сожалению, сравнения эти делаются в чересчур буквальном смысле и во Льве Николае­виче не шутя хотят видеть древнего аэда, а в «Войне и мире» —поэму в прозе о древних воинах и патриархах. О Достоевском прямо не говорят как о поэте эпического духа, но «Идиота» и «Карамазовых» толкуют в смысле больших христианских поэм с символами и назиданием. Когда об «Анне Карениной» пишут как о современном городском романе, то делается это с сознанием высказан­ного парадокса, так, например, пишет об «Анне Карениной» Освальд Шпенглер, очевидно, сам несколько удивленный своими умозаключениями.[34]

Не видят, что в эпос у русских художников вставлена вся большая современная жизнь, что у Толстого в «Войне и мире» единое народное действие создастся, поборая все разноречие жизненных интересов, которым страждут уже герои его романа, что «Анна Каренина», действительно, также и городской роман, побораемый художественной формой более высокого