О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

романов До­стоевского: «Все фактические преграды, которые отделяли друг от друга людей и общественные классы и подчинили их условностям, все эти преграды были обрушены, смыты и отданы на погибель».[37] Отто Каус о том, как это уничтожение преград сказалось на внутреннем строе романов Достоевского: «Так возникают эти неимоверно действенные сцены, где сталкиваются, говорят все разом, мучаются, объединяются, враждуют самые разнообразные характеры и общественные классы, люди и вещи, знако­мые и незнакомые, друзья и противники, и где эти люди, каждый со своей особой волей, каждый по-своему говорящий и думающий, все же всеми своими чувствами, как само собою ясно, внедрены в некую общую для них среду».[38]

Каус напрасно думал, что действительность капитализма сама по себе достаточна, чтобы создать мир романов Достоевского. «Смещенье лиц», невероятные встречи — все это есть и в большом европейском романе. «Человеческая комедия» не однажды озадачивает сопоставлением лиц, совершаемым по законам самого обыденного тече­ния жизни, и в то же время крикливым и ярким, как масленичный карнавал.

Своеобразие Достоевского и русского романа начинается с дальнейшего: когда логикой случая или логикой прозаического дела люди сталкиваются, то они стараются возвыситься над случаем и прозой или пренебречь ими, они берут от встречи несравненно большее, чем она могла дать им, они сами по-своему изменяют готовое отношение, предложенное им обыденными обстоятельствами. Современный город, действительно, сводит людей, но сводит их ради длительной или мимолетной пользы, которую они могут извлечь один из другого, ради ограниченного дела; здесь нет никакого сближения людей в точном смысле они здесь не открываются друг для друга, они предоставлены друг другу лишь в меру точного и узкого интереса, который свел их по этому поводу, в это время и до таких-то черт. Если нет делового интереса, человека пропускают мимо, но заглянув в его лицо. Если же есть деловой интерес, то человеку тоже не заглядывают в лицо — дело и себялюбивая с обеих сторон польза оставляет людей по-прежнему чуждыми и взаимно неизвестными, они общаются без общения, они друг для друга , анонимы с именами и фамилиями, тусклые маски, которые условлено считать за лица. Таков мир в романах Бальзака, Диккенса, Золя, Флобера, Мопассана. В романах Достоевского все готово сложиться так же, по жизни в его романах не позволено быть повторением западного мира. Философ встречает уличного алкоголика, тот ему исповедуется, философ, хотя он и брезглив, все-таки от­кликается на исповедь, философ и алкоголик становятся чуть ли не друзьями. И не только один Мармеладов становится кем-то и чем-то для Раскольникова, но и все семейство Мармеладова. и этот с виду ненужный Раскольникову человек, трактирный завсегдатай, приводит его к самой нужной для него душе — к Соне, будущей его подруге и учительнице. Публичные исповеди у Достоевского — средство для человека выйти из неизвестности, из анонимного состояния, средство овладеть чужой душой, возникнуть для нее. Исповеди эти не есть, как часто думают западные писатели, «русский обычай», фольклор русских городов и сел. Они у Достоевского средство победить западный обычай — публичной немоты человека, скрытости его для окружающих. Когда Рас­кольников, выслушавший тогда Мармеладова, сам лишается права на исповедь, когда он попадает в положение таящегося человека, составившего заговор против остальных, то это и есть его русская трагедия.

Весь ход событий в «Идиоте» — показ того, как связи между людьми случайные, ничтожные — квартирное зна­комство, отдаленное родство, совместная служба по од­ному ведомству, дело или тень дела — превращаются в связи глубокие, полные, в связи жизни и смерти. Дело­вой повод, по которому сошлись люди у Достоевского, снова становится поводом к тому, чтобы отношения внеш­ние, поверхностно-практические обратить в отношения бескорыстные и содержащие в себе жизнь, в которых каждый являлся бы для другого живой величиной: с из­вестной минуты деловые маски и анонимные сбрасываются и в общение вступают имена собственные, подлинные лица и души, люди всего лишь собранные вместе стано­вятся действительным сообществом. Так, вокруг князя Мышкина в «Идиоте» образуется людской союз, который и колеблется и готов упасть, но люди желают его, последняя причина, почему содружество падает, в том, что не князь Мышкину с его христианским посланием к людям удержать содружество в силе на долгие времена. Князь Мышкин завязывает задушевный разговор сначала в прихожей Епанчивых, сначала с камердинером, потом продолжает тот же разговор уже в салоне генеральши, это первые его появления в обществе и это первый акт «уравнения состояний», совершаемый им. Каус считает, что все странности и вся фантастичность форм людского общения в романах Достоевского кажутся такими лишь с точки зрения феодального общества, для буржуазного уклада они нор­мальны. Но для самого Достоевского философские откровения перед лакеем, который должен доложить о тебе и к тому же сомневается следует ли, — это «русский парадокс». У Достоевского в романах как бы упраздняется за­кон общественной непроницаемости, люди забывают о гра­ницах общественных состояний, Достоевский здесь всегда оглядывается не на какое-то историческое прошлое, а на временность, на современный Запад, на западный роман: у вас невозможно, а у нас возможно, и я пишу как это бывает и как это будет у нас.

Капиталистическая действительность, на которую ссылается Каус, дает лишь то, что люди самых разнообразных положений и пород могут встретиться друг с другом, она дает новый масштаб общения людей, возможность этoгo масштаба. Но внутреннее общение, от настоящего лица к настоящему лицу, от души к душе — это уже дело такого писателя, который жаждет коллективности открытой, явной, бескорыстной, бесконечной и возможное воображает как действительное. И Достоевский, и Толстой берут этот новый гигантский масштаб общения людей и современной цивилизации и направляют против нее собственную ее же силу: в современных масштабах у них рисуется движение народа и нации, которые хотят возвышаться над нею, составить «одну душу», тогда как сама буржуазная цивилизация дает только расщепление. Отто Каус пишет: «Разнообразные мотивы Достоевский не рядополагает, как это делает Золя, желающий нагромождением деталей добиться исчерпывающей картины некоего мира. Русский писатель переплетает все вещи на свете,стягивает их в узлы, создает из них некую настоящую ткань».[39] Достоевский скрещивает, сливает, объединяет наживо, создает живое целое — именно в этом разница между русским и французским романистом, из которых один творит драму и эпос, а другой трудится над совре­менной энциклопедией. Уже по этой