О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

ученый славист Брюкнер,[45] как это делал английский критик Эдуард Гэрнет, по словам которого самые блистательные идеи немецкого философа находятся в виде кристаллов или в растворе на страницах русского романиста.[46] Чаще Достоевского рассматривают как «христиа­нина» противоположного Ницше-«язычнику», и этим еще не предрешается оценка, она не всегда в пользу Достоевского, «христианство» не всегда в глазах критика лучше «язычества».

Тот же Бирбаум видел в Ницше «волю к власти», в Достоевском — «волю к унижению» и успокаивал европейцев, что эта русская воля неопасна для них — толпе флагеллянтов никогда не овладеть миром.

Гейне когда-то решил вечный немецкий спор о Гёте и Шиллере таким образом: захоти Гёте, писал Гейне, сочинить в каком-либо своем произведении такого героя, как Шиллер. он бы его сочинил, а заодно для иллюстрации, для подробностей сочинил бы и полное собрание сочинений Шиллера.[47] Точно так же поставлены отношения между Достоевским и Ницше — Ницше со всем его циклом идей всего лишь один из героев Достоевского, обсужденный, взвешенный в романах Достоевского, составляющий в них только «момент», «переход», Достоевский и Ницше — это не два автора, которых можно сравнивать, Достоев­ский — автор Ницше со всем превосходством автора над его героем.

Разумеется, русская литература бесконечно враждебна ницшеанству. Ницшеанство соблазняло Запад как способ спасти современную индивидуальность. Русские худож­ники-реалисты нашли для нее действительное спасение. Они устранили ложь Ницше, они победили его на собст­венной его почве и уничтожили все его доводы.

Как известно, «сверхчеловек» появился в европейских литературах задолго до Ницше, у самих немцев даже термин этот находился в обороте уже у литераторов «бури и натиска». Из немецкой литературы видно, что доставило «сверхчеловеку» его славу и неуязвимость. К нему не всегда благоволили, обычно его подвергали критике. В драмах Шиллера по прямому наследству от «бури и натиска» «сверхчеловек» постоянно появляется и составляет прямой предмет драматической дискуссии: это в ранних драмах — Карл Моор, Франц Моор, Фьеско, в поздних — Валленштейн. Сам Шиллер как честный моралист сторонился своих собственных героев — он лишал их успеха, устраивал им казни, заставлял их каяться. Но никакие кары не могли обезвредить этих героев, против воли Шиллера они оставались в его драмах поэтически сильнее своих противников. Фьеско — тиран, захватчик, себялюбец, сброшенный с мостков в генуэзский залив честным республиканцем Верриной, — для зрителя не умирал и после этой внешней казни: он был и оставался явлением красивым, великолепным, призванным к жизни, а Веррина с его единомышленниками имели на своей стороне одну лишь отвлеченную добродетель.

Против «сверхчеловека» в драмах Шиллера поднималась бюргерская мещанская страна, это был «сильный» опасный «слабому», «слабый» хотел понизить «сильного» отсталый — отвести назад ушедшего вперед. Шиллер никогда не мог создать объективных критериев оценки человека — оценки его с точки зрения интересов всего общества и всей культуры в целом. Бюргерство пытается говорить от имени всего человечества, но нетрудно увидеть, что это говорит лишь часть, при том не лучшая часть. Пышные тираны и узурпаторы у Шиллера вредны бюргеру, но у Шиллера отсутствуют доказательства того, чтобы самым этим узурпаторам как образцам человеческого развития чего-либо недоставало. В драмах Шиллера нет ничего высшего, чем Фьеско или Валленштейн, есть обиженные ими, есть завистники, но нет высших... Критика «сверхчело­века» у Шиллера — критика снизу вверх. От этого Шиллер не мог отделаться, у него мораль не могла совпасть с эсте­тикой — эстетика на стороне Фьеско, мораль на стороне Веррины. Радикальное немецкое бюргерство, чьим ходатаем был Шиллер, не могло из своей среды указать на высший тип развития сравнительно с этими «цезарями» и «полубогами», которых оно не приемлет. Фашистские литераторы объявили самого Шиллера «цезаристом» и соратником Гитлера. Разумеется, это вздор и измышление. Верно другое: Шиллер свою борьбу с «цезаризмом» вел с несильных позиций, у него не было реальных средств для того, чтобы в драмах своих действительной ценой оценить древних и новых цезарей, лишить их лож­ного блеска.

Германия была в XIX веке мелкобуржуазной страной, и этим объясняется проповедь Ницше. Апология «сверх­человека» у Ницше сводится к тому, что вот достигнут тип сильной и самостоятельной индивидуальности, а ма­лые и слабые хотят ее раздеть, ограбить, низвести до собственного ничтожества. «Маленький человек» у Ницше — завистник, уравнитель. Всякая коллектив­ность — это всегда потеря по Ницше, бойся «моргающего человека», он напрашивается на сочувствие, на жалость, он хочет отнять у тебя, он вымогатель, вредитель, он потихоньку разоружает тебя, отбирает у тебя все до послед­ней нитки. Для Ницше коллективная жизнь — это только отдача того, что имеешь, растрата, бессмысленная жертва, понижение личности и культуры. Ницше самих уравнителей и коллективистов обличает, что они злейшие индивидуалисты, они распинаются за всех, а соблюдают на деле только самих себя — для обойденных и немощных великое чужое «я»—это уже опасность, в каждой чужой личности содержится возможное зло, они проповедуют не против личности как таковой, но против личности всякого другого, чтобы устроить и обеспечить свою собственную. Общественность для Ницше — заговор и хитрость. Индивидуальность можно спасти в индивидуализме, коллектив­ность для нее — западня или застенок.

Великое значение русской литературы в XIX веке состояло в том, что она решительнее других оторвалась от мещанской точки зрения. Конечно, и у нас имели немалое значение уравнительные идеи, они не могли быть изжиты до развернутого рабочего движения до марксизма. Горький первый среди русских писателей второй половины века отошел от социального сентиментализма, от идеи равнения по слабому, от поклонения болезни и духовной недостаточности. Но в главном своем движении русская литература прошлого столетня решительно поднялась над антитезами, которыми пугал Европу Ницше. У нас против одинокой личности стояли не цеховое бюргерство и не бессильное мещанство, а живая, собравшаяся нация и народ в котором бродили стихии социального переворота. У русских художников дело шло не о том, чтобы понизить личность, а о том, чтобы возвысить ее. Они указывали на коллективность, которая была богата и сильна, которая не отнимала, а прибавляла. Критика «сверхчеловека» в романах Достоевского ведется не по-шиллеровски, она ведется сверху вниз, от сил и от мысли, поставленных над этим модным существом европейской литературы.