О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

Мы можем принять в положительном смысле утверждение Вогюэ, что в русской литературе одна душа предствляет большее количество душ, чем это бывает на Западе. Вогюэ хотел написать эпиграмму, а на деле сказал похвальное слово. Вопрос о типичном поставлен у нас иначе, чем на Западе при Вогюэ и до Вогюэ. В «Освобожденном Прометее» Шелли возвещал о новом человеке, для которого не будет ни сословности, ни класса, ни племени. ни нации — все это тяжкие власти, раздавившие личность, и что одна, что другая, все они враги красоты и свободы.[51] Сословности и класса из наших больших художников никто не отстаивал, но о племени, нации, народности они имели другое мнение. Русские писатели Пушкин, Толстой, Достоевский, Островский, Тургенев, Горький показали, что и общетипическое «родовое» может быть прекрасным, что не всегда оно — признак ограниченности и лишения: «родовое» — национальное в Тать­яне Лариной, в Ростовых, в Кутузове, в Раскольникове, в Катерине, в Базарове, в Матвее Кожемякине. Со всяким прозаическим ограничением личности русские писателя враждовали горячее, чем Запад. Они были беспощадны к уродствам, которые создавали в старом обществе класс, сословие, профессия, цех, специализация любого смысла, наемный труд. У нас еще больше, чем на Западе примеров сатиры и гротеска на бюрократов, дворян, дельцов на носителей буржуазных профессии, погрязших в своих профессиях, на адвокатов, медиков, цеховую науку у Пушкина, Гоголя, Тургенева, Щедрина, Толстого, Достоевского, Чехова. Они показывали, как работа по найму отчуждает человека от самого себя («нанятое молоко», Достоевский о профессиональных кормилицах), как самодовлеющие интересы цеха и профессии отчуждают человека от существа дела, которому он служит и от интересов общества (уже у Пушкина — трагедия Сальери, музыканта — невольного врага музыки, убийцы Моцарта). Наши художники требовали от человека самостоятельности в отношении ко всякому частному положению, в которое поставили его жизнь и быт, он должен был вторично родиться, отойти от готового, предназначенного, и за все приняться снова от собственного сознания и чувства. У Толстого герои явственно распадаются на родившихся и неродящихся вторично. Одна из причин трагедии Анны та, что Вронский весь, и в недостатках, и в достоинствах своих, — человек касты, дворянин и гвардеец Он губит Анну своими добродетелями — они у него не свои, а групповые, мертвые. Тихая и скрытая сатира во всей рисовке Вронского — человека, изготовленного по очень добропорядочным образцам, но без малейшей доли импровизации, непосредственности и неожиданности во всем, что только он ни делает. Вся эта русская сатира имела один смысл — покончить с урезанным, ослепленным человеком сословия, частного труда, частного дела, частного интереса, с «человеком из футляра», вернуть его собственным его силам и разумению и — вернуть его народу. Здесь не бились над абстрактным освобождением

человека для жизни в пустом пространстве, здесь хотели освободить его для большой и прекрасной жизни в народе, от которой отрывали его частные положения. К промежуточным родовым категориям, под которыми живет че­ловек в классовом обществе, — к классовым, местным, профессиональным — русские художники относились как сатирики, к самой общей из них — к народности, к национальности — они относились как поэты. Средние, промежуточные положения закрывали для личности народную жизнь, держали от нее на расстоянии. На Западе у реалистов типичность — это почти всегда отрицательное свой­ство личности: узость, нищета, угловатая грубая маска — мольеровская — на героях Бальзака, с более тонкими и мелкими чертами на героях Диккенса, Теккерея, Флобера, Мопассана. В этом смысле отрицательной типичности следует понимать разговор мечтателя с Настенькой в «Белых ночах» Достоевского: «—Во-первых, что это такое тип? — Тип? — Тип — это такой оригинал, это такой смешной че­ловек! . . Это такой характер».[52] Возрастание типичности в сторону народа и нации на Западе не изменяло смысла ее, для Запада второй половины XIX столетия зачастую нация и народ — величины инертные. Можно опасаться, что Флобер и Мопассан в самых пошлых и отвратитель­ных героях своих видели «средних» типических французов своего времени. У нас национальная типичность — свойства наибольших, прекраснейших людей, выводимых » нашей литературе: вождей, мятежников, мыслителей, поэтических натур — Петра, Пугачева, Татьяны у Пушкина, Кутузова у Толстого, Базарова у Тургенева, Карамазовых, Раскольникова у Достоевского. Даже рассеянная национальная типичность, какой-то каплей упавшая на русских героев, красит их: Ларины, Гриневы, Ростовы, Замоскворечье у Островского. Фамильные, семейные черты в героях нашей литературы обычно привлекательны, увеличивают значение героя — хорошо быть «одним из Ростовых», одним или «одной из Калитиных» недаром семья у нас входит в круг прообразов народной жизни. В западном восприятии эти свойства русского искусства Порождают недоразумения — там если чуют национальную типичность, то подозревают в человеке рядовое, статистическое явление, не допуская, что и исключительная личность может сосредоточить в себе национальные качества и что именно это сосредоточение и создает ее исключительность. На Западе никогда не переводились читатели, для которых русский роман — живая этнография, пособие для элементарного знакомства с народом и стра­ной. Русский быт представляют по романам Достоевского и уверены, что таков ежедневный обычаи в русских городах — убийцам падать на колени на ближайшем перекрестке и каяться, или же, что «обряд» философских дискусс­ии в России таков: беседу ведут в трактирах, при грязных половых, предпочтительно на Сенной и при обязательных звуках органа. Так в иностранных романах из русской жизни вырабатывается «русский колорит». Точно так же героев русской литературы принимают за первых встречных, за средний вывод русской этнографии. Этот способ читать русские книги вызвал протесты на самом Западе. Морис Беринг, более опытный в русских делах, писал: то, к чему стремится творчество русского художника, твор­чество Достоевского, например, это «синтез русской души», герои Достоевского «являются портретами заурядных русских людей не более, чем король Лир портретом среднего англичанина; и все же они в глубочайшем смысле русские, как глубоко английское явление — Лир и глубоко германское — Фауст».[53] На высокую классику Запада Беринг ссылается правильно — именно она дает иностранцу ключ к русскому искусству.

В нашей литературе национальная характерность - это всегда задаток личной красоты, но мало одной национальности по началу и происхождению, важно, чтобы герои всей дальнейшей своей жизнью поддерживал эти национально-народные мотивы своей личности, чтобы взятые от народа, он всю свою жизнь положил на возвращение к народу.

Красота возрастает, когда она тратится, когда