О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

общение с народной силой не односторонне, когда оно постоянно когда вся деятельность направлена на это общение. Взять и не отдать — это получить только однажды; отдать — это получить и сегодня и завтра, каждый раз, всегда, покамест не ослабеет обмен между отдельной личностью и народной жизнью.

В русской литературе много образчиков полукрасоты, обманной, вырождающейся — красоты человеческого типа, заимствованной от народов и от нации, но затем отторгнутой от них и поэтому не удержавшейся, бессмысленно гибнущей, опошленной, обездушенной или позорно-комической. Эти образчики прерванного развития и падения появля­лись на разных концах нашей литературы, и все они указывают, в чем полный русский идеал поэтической жизни — и жизни от народа и к народу. В Анатоле Курагине и в сестре его Элен тоже есть национальное, молодечество одного, тяжелая красота другой — это тоже российское. А лихоимец воевода из «Сна на Волге» Островского, жи­вописный, крупный, тоже происходит от народной плоти, от российских богатых хлебов. Но это люди, своим положением поставленные — прямо или косвенно — во враж­дебное отношение к народному целому, от которого им дано и от которого они хотят взять еще, ничем не возвращая и ничем не возмещая. И Толстой, щедрый в описа­ниях брюлловской красоты Элен, в описаниях того, каким орлом глядел Анатоль Курагин, ставит обоих рядом с третьим Курагиным — Ипполитом, безобразным, косноязычным, тупоумным, третий Курагин разоблачает брата и сестру, курагинская нравственная порода вернее всего выразилась в нем, у Анатоля и Элен красота случайная, мнимая, в Ипполите и в его уродстве — общий знаменатель для Курагиных, в Ипполите — гармония курагинской души и курагинского тела, тогда как в Анатоле и Элен красота дана как бы ошибкой, и сквозь прекрасное тело до нас просвечивает та же тупая и низкая курагинская душа. Воевода Островского — красота комическая, обес­славленная, перемешанная с уродством социального быта, которое сильнее ее.

У Горького в огромном разнообразии повсюду разбросаны. национально-типические лица. Его купцы-волгари Гордеевы, Кожемякины — стихийные люди, по отцам и дедам еще связанные с народной силой и с народным тру­дом, по законам старой России именно оттого от народа оторвавшиеся, что были крупней и даровитей других — талант и удача сделали их собственниками, людьми контры и бюро, им скучно и тесно, жизнь их — смешение яркости природной и бытовой мерзости, они живут вкривь и вкось, всем своим хаотическим обликом являя безобразное в прекрасном — первое от положения и социальной формы, второе от происхождения, от неумершей в них народности. Они тоже взяли у народа и ничего не отдали ему. Герои Горького проникновенным образом фольклорны, не только потому, что сказывают сказки, поют песни, говорят поговорками, но и потому, что во всем этом оборот их мысли, склад их сознания, их внутренний мир фольклорен, от народа, от народных накоплении. И здесь тоже Горький наблюдает смешанные краски, загрязнение народного богатства, как у старика Маякина, у которого ум и речь народные, фольклорные по форме, по талантливости, по смыслу же своему и применению — это ум в речь, и психология купеческие, кулацкие, эксплуататор­ские, этот герой Горького как бы совершает духовные кражи у народа и против народа, промышляет у него же краденым.

Великая задача русского художественного эпоса — све­сти в одно национальное и народное: высокоразвитую го­сударственность—«культуру» и находящуюся под ней элементарную народность — «природу». Коллизия заключалась в том, что стихийная народность в старом обще­стве подымалась к культуре фальшивыми, кривыми лест­ницами наживы, буржуазного богатства, как это изображено у Горького, а культура оставалась самой по себе, только в отдаленной возможности обращенной к народу. Но большие русские писатели с настойчивостью возвра­щались к этой коллизии, никогда не считая решение ее на тот или иной день окончательным, посылая все новые и новые силы для того, чтобы справиться с нею. То, что у нас хотели сохранить обе стороны — и культуру (нацию) , и стихию (народ) — идет вразрез с обычными пред­ставлениями Запада о русских художниках, будто бы растворящих в элементарной народности весь поднявшийся над нею мир национальной культуры. Наши художники и здесь, как в остальном, сохранили высшие достижения европейской жизни, возвысив их, сохранили масштаб ее, дав ему душу, сделав его живым и действенным, сохра­нили индивидуальность, избавив ее от прозы эгоизма, сохранили поэзию культуры, избавив ее от узкого значения отдельной отрасли, от прозы техницизма и кастовости.

Поэзия культуры, государственности, высокой жизни нации заново основана у нас Пушкиным. Пушкин был далек от условного благополучия старых екатерининских поэтов, он знал, как трудна эта поэзия, отчасти в «Полтаве», полностью в «Медном всаднике» он изобразил тра­гедию Петра, современного героя, делающего дело нации, которое еще не дошло до народной формы, не приняло ее по условиям истории, и поэтому — до поры и до времени — омрачено, прячется за грубыми и жестокими чертами. Спор Евгения и Петра в «Медном всаднике» — спор народ­ного и национального, со стороны массового человека заяв­ило справедливое требование, чтобы государство и культуpa принадлежали ему, были с ним сообразованы, а покамест от Медного всадника нет утвердительного ответа, он остается омраченным кумиром, «страшной красотой»; Пушкина, как и у романтических современников Пушкина, «страшная красота» — красота неполная, связанная, зловещая в своей несвободе и в своем порыве к воле, к полной жизни. Коллизия национального и народного в своих заурядных, общежитейских проявлениях образует также замысел «Онегина». И Белинский, и вслед за ним Достоевский умели видеть в Онегине героя общенационального. Они оставляли в тени барство его, дендизм, сибаритство и подчеркивали свободный ум, освобождающуюся волю, культуру — онегинский вклад в общую жизнь нации. Если Онегин «национален», то Татьяна, героиня романа, «народна», каждый из героев определяет таким образом в романе, место другого, в одном — «культура», в другом — природа» и почва. Разумеется, и Онегин и Татьяна дают каждый своему началу только приблизительную типичность — после Пушкина в русском романе и культура, и вредность были представлены в более точных образах, онегенские, ларинские специальные подробности стали в последствии чем-то случайным, отмененным историей. И Татьяна, и Онегин — это фигуры направления. Татьяна дает направление к естественной народности, как Онегин дает его к национальной жизни в различных ее и осложненных формах. То, что между Татьяной и Онегиным — это и есть