О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

Эннекен говорит о свободной форме в русском искус­стве. По описанию Эннекена, в русском искусстве — и прозе Тургенева — форма не угнетает предметное со­держание, а как бы отпускает его на волю. Нет французской манеры непрерывно и немедленно изо всякой вещи, представившейся художнику, извлекать художественный эффект, вещь входит в произведение как безраз­личная, и ее художественное значение сказывается не сразу. Во французском искусстве мир существует, поскольку он сразу и полностью оправдывает себя, как прямой материал для художника, он имеет реальность в искусстве и для искусства. Русские, как описывает Эннекен, начинают шире — они берут мир, каков он сам по себе, независимо от интересов и выгод эстетики. У рус­ских мир изображен в качестве реальности в общем смысле, и лишь потом он вводится в формы художественного восприятия его и оценки его. В русском романе мир глубже сидит в своей эстетической раме, чем в романе французском, он не сливается с этой рамой, глядя на изображение, вы проницаете его эстетическую поверхность, за ней лежат и другие области, взгляд уводит вас в глубь всей действительности в ее целом. У французского писателя эстетический отбор предшествует изображению, эстетически незначащее, невыразительное не будет пропу­щено в картину, французский писатель начинает с действительности эстетической, русский начинает с действительности вообще; русская художественная форма по­строена так, чтобы сквозь нее пропускались и вещи, для нее безразличные, у ней нет тесноты и сплоченности, ха­рактерной для французского искусства. Эннекен говорит, что русский писатель уделяет читателю своему свободу самому угадывать, самому находить смысл, смотреть и вслушиваться. Вернее было бы сказать, что свобода здесь предоставляется действительности — она не пригвождена к литературным страницам определениями, формулами, она дана в своем естественном неразгаданном виде. Когда сама действительность в искусстве свободна, то свобода читателя — прямое следствие. Более всего дивит Эннекена в русском искусстве иллюзия бытия, создаваемая рус­скими художниками, — люди в вещи бытуют, живут, а не представляются только в меру того, насколько они инте­ресны и красивы. В глубине всякой русской картины сгу­щена эта иллюзия полного бытия. Русская картина не есть эстетическое извлечение из действительности, эсте­тическая концепция, но она также и самый живой мате­риал этой концепции. Французы дают один лишь эстетический образ действительности, русские — также и то, из чего строится этот образ. Французское искусство реально не в большей море, чем научное понятие. Эстетический образ в такой же степени — абстракция действительности в пределах искусства, как понятие в пределах науки. Необычность русского искусства в том, что оно вклю­чает также и самую вещь, что эстетический образ вещи и самая вещь присутствуют в русском произведении одно­временно и совместно. Русская форма дает более богатое, удвоенное переживание — и предмета самого по себе, и его эстетического значения. Русская фраза, русское слово, русский образ и русское описание просторны, они вме­щают также предмет, как он есть до его обработки искус­ством.

Второе наблюдение Эннекена относится к тому, что в русском искусстве не скрыто от читателя образование эстетической формы — оно происходит на глазах у чита­теля. Русский писатель не только представляет совместно и предмет, и его эстетический образ, но и соединяет их живым процессом — перед читателем происходит это рож­дение эстетического образа из недр самой действитель­ности, он как бы переживает не только искусство, но и возникновение искусства, становится свидетелем того, как общая безразличная сфера отпускает от себя в мир свое поэтическое изображение. Русская эстетическая форма приходит не извне, налагаемая художником на предметы, а предметы сами порождают и принимают ее. В много­численных эпизодах своей статьи Эннекен показывает, как у Тургенева эстетический смысл жизни возникает в повествовании о ней как бы помимо автора, стихийно, внутренними путями. И действительность, и ее эстетиче­ская форма кажутся несотворенными, эстетическое зна­чение воспринимается как итог действительности, кото­рый она сама же себе подводит. Итог этот медленно воз­растает, черта за чертой; медленно, извилисто, как это свойственно живой жизни, из безразличной сферы выде­ляются подробности эстетически значительные, отыскивают друг друга и постепенно сцепляются в эстетический образ. Эннекен подчеркивает русскую манеру медлитель­ного развертывания, терпеливого накопления эстетиче­ских итогов. О том же говорит и Вогюэ, разбирая манеру Тургенева, которая и для него была образцом националь­ной русской манеры как таковой. Вогюэ отказывается да­вать выдержку из Тургенева, это, по его словам, автор не цитатный, у него нет отдельных самостоятельных мест, он презирает выигрышные куски, эффектные страницы, каж­дая деталь драгоценна у него только в общем стечении деталей, которое скромно подготовляется всем произведенном как целым.[65] И затем снова, уже отрываясь от Тур­генева, и по поводу Достоевского Вагюэ пишет: «Таков прирожденный дар великих мастеров русского романа — страницы их книг накопляются бесшумно; это капли воды, медленные и монотонные; сразу, и без того, чтобы вы за­метили их прибыль, вы уже тонете в глубоком озере, затопляемые вздымающейся меланхолией».[66]

В русском искусстве внутри самого произведения естественный мир претворяется в явление художественное — Эннекен говорит о неком нетеатральном зрелище, которое открывается перед читателем русской книги на ее стра­ницах, и о том, как зрелище это постепенно овладевает читателем, и из обыкновенных вещей для него возникает театр — нечто столь же знаменательное и необычное, как театр с его людьми и страстями, притягательными для нас.

Эдмон Гонкур сходным образом, как и Вогюэ и Эннекен, передает свое впечатление от рассказов Тургенева: «Мы говорим об этом рассказчике, о его историях, кото­рые поначалу как бы выделяются из тумана, не обещают интереса и постепенно делаются такими занимательными, такими завлекательными, такими захватывающими, как будто бы какие-то вещицы, красивые и хрупкие, медленно переходят из тени в свет и постепенно и последовательно обнаруживаются их мельчайшие детали».[67]

Русский художественный стиль и русская манера к концу XIX века разошлись с художественными навыками Запада. Основное: русские художники совершенно иначе оценивали отношения между «прозой» и «поэзией» в искусстве, чем это было принято Западом. Для Запада «проза» — повседневная жизнь человека, его материаль­ный быт, его труды, его практические усилия — была об­ластью безнадежной, здесь нечего было искать худож­нику, здесь были материалы статистика, политэконома, но не