О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

романа, повести и драмы. Проза — область необходи­мого, ежедневных дел человеческих, для Запада — об­ласть, где человек и его труд запроданы, где человек отказался от самого себя, где нет цвета, лица, качественного ощущения, где все меряется количеством, где неживое господствует над живым, где живое и личное кажется призраком, а его враг — вещь, абстракция, цифра — располагают всей силой единственной действительности. За­пад не мыслил иную прозу, чем трудовой день буржуаз­ной цивилизации, а проза эта начисто отрезала от поэзии, стоит антитезой к ней, без родства, без перехода. Проза — «гротеск», как ее называл уже В. Гюго и какой она изоб­ражалась в школе Золя, проза — страшный обезьянник, где человек влачит тупое проклятое существование. На Западе постепенно умирала мысль, что прозу можно оздо­ровить, что самое основное и существенное в человеческом быту — ежедневную материальную жизнь человека — можно спасти для поэзии. В Европе устанавли­вается убеждение — «прекрасное — это редкое». Рядом со школой Золя, с «проклятой прозой» экспериментальных романов, как дополнение к ним, существовала поэзия изы­сканных стихотворцев, собирателей «эстетических курьезов», охотников до маленьких и случайных находок, которыми еще могла их порадовать современная жизнь, хвалителей «искусственного рая», который они создавали у себя на дому и собственными средствами, странствователей в прошлые времена, во всем отделам антиквариата и экзотики.

Безразличная область, из которой в книгах русских художников берет начало поэзия, есть ничто иное, как проза — особая благодарная русская проза. «Туман», который, по словам Гонкура, предшествует появлению в русском рассказе всего художественно захватывающего, это и есть первозданный, предтворческий прозаизм русского поэта. Капля за каплей, как описывает Вогюэ, со­бирается эта проза прежде, чем из ее среды подымется поэзия, медленное, терпеливое развертыванье в русской повести, описанное Эннекеном, тоже есть развертыванье поэзии из постепенно и трудно отпускающей ее на волю прозы. Русская эстетика требует, чтобы проза, обыденность, не утаивались, в русских книгах, как в работах некоторых живописцев, не вся картина записана маслом, и проглядывают нарочно оставленные сырые грубые про­хваты коричневого холста, на который не легли краски. Реалист Толстой, пишет Вогюэ, «из истории наиболее банальных умеет создавать спокойную эпопею, захватываю­щую нас однако».[68] Русским, пишет он далее, далось то, и чем мы не успели, они поступают по правилам творца миров— «они извлекают человека из первозданной глины, но они вдыхают в него дыхание жизни и создают живые души».[69]

Нельзя сказать, чтобы наша литература уже распола­гала богатыми пространствами счастливой и здоровой прозы, наш быт, полукрепостной, полубуржуазный, часто оказывался более безобразным и ужасным, чем быт европейский. Но мы добивались этой прозы, не уступали тому. что есть и не шли на легкую поэзию. Русская эстетическая идея в XIX веке заключалась в том, что возможна положительная проза, проза не отрицательная относительно поэзии, которую знал Запад, а составляющая необходимое и положительное условие, под которым настоящая поэзия только и может появляться. У нас ломались старые крепостные отношения, массовый уклад жизни потерял свою устойчивость, полуосвобожденного крестьянина уже захватывал буржуазный быт, который тоже красотами не мог хвалиться. Но у нас ухватились крепко за проблески лучшего материального быта, мелькнувшие среди всех этих переворотов, испытанных нашим обществом, и буржуазную неволю также отказы­вались признать вечным положением, как и неволю помещичью. Тайным или явным образом на наших писателей воздействовали народная мысль, народное брожение, поиски народом лучшего труда для себя, лучших форм вла­дения, лучшей семьи, лучшего дома, на языке эстетика это и была счастливая «проза», плодовитая поэзией, и этой своей «воли к прозе» наши художники никогда не теряли, воли к положительной прозе.

Прозаическая тема бывала поставлена в искусстве так, что собственно прозаизм ее улетучивался. Еще в каких-нибудь балетах на Феррарском театре времен позднего Ренессанса на сцене появлялись крестьяне, изображавшие сельские работы, а вслед за ними Венера, Юнона и Апол­лон. Прозаической теме не позволяли развить себя, укре­пить свою собственную атмосферу, ее брали в столь общих и безобидных чертах и в таком ослепительном контексте, что она теряла свое специальное качество и тоже сквозила неким поэтическим или условно-поэтическим смыслом. Русский стиль гораздо смелее: он сохраняет прозу как прозу во всей ее невозделанности, во всей ее порою грубости и жестокости, во всей некрасивости ее, и вот из этой прозаической прозы тем не менее выбивается поэ­зия, ходом самой прозы создаются прекрасные и возвы­шенные эпизоды, которые заставляют оглянуться назад и проверить: не было ли в этой прозе, пережитой и про­чувствованной нами, также и других сил, и не они ли, развиваясь и накопляясь, разрешились этими эпизодами, которые кажутся неожиданным волшебством. Пушкин первый утвердил у нас прозу-поэзию, а Проспер Мериме пер­вый на Западе усвоил себе, что такое русская эстетика. Он говорил Тургеневу, что из прозы — трезвой прозы — расцветет сама собой чудным образом поэзия Пушкина,[70] и в этом высказывании Мериме каждая часть весома — трезвая проза, т. е. верная собственной сути, остающаяся и своей собственной области без подлаживания под поэзию, которая тем не менее чудным образом, внезапно воз­никает из этой доподлинной прозы сама собой, без каких-либо нарочитых воздействий автора. Пушкин не сразу пришел к своей эстетике, важнейший поворот в его разви­тии начинается с той поры, когда его художественное сознание приняло в себя также неприглядный мир вещей обыденных, весь тот мир, в который погружено человече­ское существование и где он ладится, направляется, вырабатывает собственным трудом свою красоту и свое благо­родство.

В письмах 20-х годов по поводу «Кавказского плен­ника» он комментирует характер героя, почему тот не утопился вслед за черкешенкой; оказывается, это проза­изм натуры — благоразумие, рассудительность.[71] «Но в ге­рое поэмы по благоразумия требуется».[72] В тексте поэмы Пушкин пощадил героя, отобрал одно, умолчал о другом, прозаическое, несвободное в герое отдал в комментарий,

заглазно для читателя. Герою не пришлось вести борьбу за собственную моральную красоту, он ее получал даром от автора. Вставка прозаического в текст поэмы, явность его для читателя — это уже новая манера Пушкина, онегенская, для дальнейшей русской литературы — образец решающего значения.

Признания чешского поэта Густава Пфлегера (1833—1875) о том, как «Онегин» побудил его к собственному стихотворному роману «Пан Вышинский», свидетельствуют, что на тогдашнем Западе пушкинским новый стиль был принят и