О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

операциям, благодаря передаче по наследству достигнутого таким пу­тем особого развития мускулов, связок, и, и. за более долгие промежутки времени, также и костей и благодаря все новому применению этих переданных по наследству усовершенствований к новым, все более сложным операциям, — только благодаря всему этому че­ловеческая рука достигла той высокой ступени совершенства. на которой она смогла, как бы силой волшебства, вызвать к жизни картины Рафаэля, статуи Торвальдсена, музыку Паганини».[78] Таким образом, в порядке истории обыкновенная связанная рабочая рука, совершающая изо дня в день свои трудовые — «прозаические» — опера­ции, предшествует руке Рафаэля, Торвальдсена и Паганини, освободившейся «поэтической» руке живописца, скульптора или музыкального виртуоза. Без одного нет другого, поэзия является из глубин прозы, из ее многовековья, из ее накоплений, поэзия имеет свой источник в прозе, от нее получает свое направление, поэзия не самостоятельна, в прозе исподволь она подготовляется, обыденная жизнь и обыденный труд, не заботясь о поэзии, тем но менее выводят ее от времени до времени на поверхность жизни, обыденная практика составляет «душу» и «характер» поэзии.

В народном эпосе поэзия не разлучается с прозой — здесь каждый раз повторяется история происхождения поэзии, прекрасное расцветает из грубого, бедного и несвободного. В саге о плавании Брана, сына Фебала, рас­сказано о том, как Бран пробудился от волшебного сна и как увидел он около себя серебряную ветвь с белыми цветами, и трудно было различить, где кончалось серебро

ветви и где начиналась белизна цветов. Это подобие всей эстетики эпоса, где тоже тонки и скрытны переходы от стеблей и ветвей к цветам, от прозы «трудов и дней» к поэзии их. Эпос — создание незакрепощенного народа, у которого будни осмыслены, который сам распоряжается и трудом, и тем, что он производит, которому достается и труд, и награда за труд, и труд, и праздник. Поэтому здесь нет противостоянии прекрасного низкому, искусственного — человеческому, а все это живет и сживается друг с другом в полном согласии, как в том же ирландском эпосе, где в саге об уладах рассказано, как к больному уладу вошла прекрасная юная женщина, это была богиня, и как богиня села на скамью у очага, раз­вела огонь для больного, достала квашню и решето и стала готовить и прибирать все в доме.

Великая перемена и великое движение началось в нашей литературе, как только появились первые признаки народного освобождения, как только почуялось, что на­родная Россия может овладеть собственной жизнью, из­бавиться от служебной, от подсобной роли, народная Рос­сия — это девять десятых всего существования нации, материя и тело нации, ее труд, ее хозяйство, борьба за жизнь, которую она ведет каждодневно, строительство жизни, которым она занята. Освобождение народа равно­сильно освобождению всего этого массива национальной практики, снятию позорных печатей со всего, что состав­ляет первоосновную существенную деятельность нации. Суровая действительность, в которую была погружена жизнь людей народа, открылась для литературы, когда действительность эта стала светлеть, когда рабство уже более не представлялось как единственно возможная форма для нее. «Проза» нации, обыкновенные дела, простые вещи, составляющие народный удел, открылись в новом виде, едва лишь представилось, что самостоятельный народ — хозяин этой прозы, что на его же пользу могут пойти и пойдут ценности и блага, которые он изо дня в день вырабатывает. Тем самым уничто­жался антагонизм жизненной прозы и жизненной поэзии, они сближались, проза приобретала достоинство, неизвестное ей в традиционных условиях народного рабства. Начиная с Пушкина, литература наша устремилась к этой прозе неофициальной народно-национальной жизни, обещавшей литературе небывалый подъем, старая допушкинская литература, салонная, эпикурейская, уче­ная, чуравшаяся народности и почвы, должна была усту­пить прежде всего по мотивам самой же эстетики: перед ней возникла сила, в области самой же эстетики бесспорно превосходящая ее.

Народность состоит в цельности художественной куль­туры: «поэзия» не только однажды возникает из «прозы», а затем отходит от нее, но постоянно поддерживает с ней внутреннюю «связь», постоянно порождается «прозою» и постоянно возвращается к ней. Художественная культура требует, чтобы внутри народа совершалось от на­чала до конца все ее развитие, от его младших грубых ступеней до высших наиболее поэтических, чтобы за­вершение развития, результат его, но выносились за пределы народной жизни и народного сознания: «поэзия» — народу, так как народу принадлежит проза — мать поэзии.

Наши писатели искали такого быта, таких отношений, где бы уже содержалась, хотя бы в намеке, хотя бы фрагментом цельность жизни. Поэтому появились у нас все эти запущенные дворянские дома, на землю присев­шие, «простые русские семейства», Ларины, Гриневы, Калитины, Ростовы, если здесь не совершался путь снизу вверх, гораздо более существенный, то здесь про­исходило обратное движение, тоже важное для худож­ника, — спуск к почве, к бытовой простоте, к условиям жизни, издали аналогичным жизни народа. В разорении каких-нибудь Ростовых есть и просветы в поэзию, оно отдаляет их от условной жизни, заставляет искать спасения в натуральном быте Отрадного, в простых вещах помещать свои интересы и чувства. Деревенский дядюшка Ростовых с его неукрашенным жильем, с его сожительницей, дородною красавицей в простом русском стиле, с его простыми обычаями — звено перехода от Ро­стовых к народности. Эти дворяне, упавшие с высоты столичного и официального сословного быта, вносят простую жизнь, от которой им сейчас не отказаться и которую они вживаются, навыки культуры, духовной уточенности, свободы, они наделяют какими-то части­цами эстетики тот общерусский быт, который в массах, подавленных нуждой и неволей, едва лишь просыпался и обретал человеческий смысл.

Очень важно, что вся эта поэзия возникла не сама от себя, а как часть общенародной эмансипации практической жизни, до Пушкина и Толстого не была у нас возможна простая поэтическая дворянская хроника — свадеб, имении, деторождении, имущественных дел, домашних бедствий и ликований. В данном случае «крестьяне освободили помещиков», освободили для поэзии область жизни, скрытую до недавнего времени их сословным ми­ропониманием.

Тем существенней было поэтическое движение, исхо­дившее от самого народа, каким бы относительным ни было оно на первых порах. Среди произведений, показав­ших его, на первом месте «Сказки» Пушкина, «Записки охотника», Толстой, поэзия Некрасова, многое из драм Островского, Горький. В этом мире мужиков, возчиков, мельников, солдат, купеческих дочерей и сыновей, грузчиков мастеровых все только еще начиналось, правящие классы падением