О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

Когда источники поэзии лежат вне ее, то и ее действенная личность, ее индивидуальность тоже находятся вовне, отсюда малооживленный характер нашей допушкинской, эпикурейской, «изящной», оторванной от про­стого мира словесности, «робкой и жеманной», как отзы­вался о ней Пушкин. Наша литература, со времени ее внутреннего союза с прозой, становится «сильной личностью», это справедливо и в отношении к ней всей целиком и ко всем ее деятелям в отдельности. Энергия на­шего литературного развития удивительна — за какие-нибудь тридцать-сорок лет литература наша вырастила Толстого, Островского, Гончарова, Тургенева. Некрасова, Достоевского, Лескова. Тютчева, Фета — поэтов без сти­хов и поэтов со стихами, разных лицами, разных, при всем родовом своем сходстве своеобычных и неповтори­мых. Поэзия каждого из них определялась прежде всего той областью предметов, особых явлений своей народно-национальной жизни, которую она себе усваивала. Знаме­нательны последние высказывания Белинского о состоя­нии русской литературы и о будущем ее: «... литература наша дошла до такого положения, что ее успехи в будущем, ее движение вперед зависит больше от объема и количества предметов, доступных ее заведыванию, нежели от нее самой. Чем шире будут границы ее содержания, чем больше будет пищи для ее деятельности, тем быстрее и плодовитее будет ее развитие».[86]

У нас не было эстетических школ — школ, которые заранее определяли, какая, каких свойств нужна будет им эстетическая добыча. Наши писатели различались тем, какой стороной, какими общими явлениями русской жизни питается их творчество, какими «предметами»; предметы же сами приводили свойственную им поэзию и эстетику, разную у Достоевского, Некрасова, Островского или Толстого.

О нечаянной красоте русского искусства уже Мериме говорил Тургеневу: «... ваша поэзия ищет прежде всего правду, а красота потом является сама собой». В русском искусстве, как правило эстетическая вершина произведения и вершина его композиции не совпадают. Любой тургеневский рассказ из «Записок охотника» строится так, что все эпизоды лирически значительные, возвышен­ные, трогательные ходом рассказа относятся несколько в сторону. Сама форма очерков о ружейной охоте помо­гает этому: рассказ начат и закончен как случай из практики охотника по местам Орловской губернии, каков бы ни был этот случай, он подчиняется этому практическому ходу повествования, становится чем-то побочным ему, и не та или иная поэтическая встреча в центре рассказа, а постоянные интересы охотника — как охотник, запутав­шись в своих странствиях, тем не менее вышел на дорогу, водились ли там тетерева и вальдшнепы, как вел себя Трезор и т. д. и т. д. Нельзя говорить о всего лишь практическом «обрамлении» рассказов Тургенева, если дела охотника составляют завязку и развязку рассказа, то они составляют также и его смысловой центр, они вторгаются во внутрь рассказа, а поэтические эпизоды — история уездного лекаря и его романтической любви к уми­рающей девушке или чудесные мифы и истории, пересказанные крестьянскими мальчиками у костра, или история состязания деревенских певцов — даны в композиции как нечто мимоидущее, смещенное в сторону от постоянного ее центра. Разумеется, дело здесь не в ружейной охоте как таковой, в вальдшнепах и тетеревах как таковых. Все это лишь указание на постоянные практические интересы жизни, обозначение для них, одна из форм для них, и эти интересы сильнее в рассказах Тургенева, чем тот или иной прекрасный эпизод, повстречавшийся автору книги, да так дело обстоит и для самих носителей прекрасного, описанных в книге Тургенева, они во всем и прежде всего реалисты и практики.

В русской композиции центр — деловой, практический, «прозаический», момент эстетики в ней эксцентричен или же, если угодно, составляет второй центр — младший, вторую вершину — младшую, подчиненную. Восприни­мать русское произведение чисто эстетически — это зна­чит, переставлять его внутренние элементы, их соподчи­нение, изменять в нем внутренную перспективу против воли, и внушения автора. Своих возвышенно прекрасных «Певцов» Тургенев завершает комической и ругливой пе­рекличкой деревенских мальчиков, одни дразнит другого в наступающей темноте ночи: «Антропка, иди сюда, черт, леш-и-и-й, — тебя тятя высечь х-хоч-и-и-т...», — развязка рассказа оттягивает внимание от того чисто поэти­ческого центра, который готов был в нем образоваться.

Романы Толстого безмерно богаты поэтическими эпи­зодами, но всюду эти эпизоды остаются в придаточных предложениях или же только на минуту и кажущимся образом попадают в главные. Бессонная ночь влюбленного Левина, московское утро, наступившее после — всего лишь две-три паузы в трудной жизненной истории этого человека. Московское утро, чудеса этого утра — голубь, кото­рый «затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между дрожавшими в воздухе пылинками снега», маль­чик. который подбежал к голубю, окошко, в котором вы­ставились сайки, посыпанные мукой, — все это подобно лирическому стихотворению Фета,[87] но с тем отличием, что Фет занял бы лирикой отдельную страницу, у Тол­стого же лирика — абзац среди абзацев, повествование ее приносит и уносит, не позволяет ей занять отдельное или господствующее положение. То же самое в биография - трезвых биография любого героя «Анны Карениной», «Войны и мира», «Воскресения», где момент эстетики никогда не может стать главной силой. В нашем искусстве соотношение и размещение общих сил жизни и ее поэтических сил соответствует тому, как они даны в самой действительности и как в действительности поэзия не составляет преднамеренной цели, так и поэтичность нашей поэзии в том, что возникает она ненароком.

Этим объясняется, почему иностранцы дружно указывают, что в нашей литературе нет сделанности и деланности, что она существует как бы без автора - без направляющей авторской руки, без режисуры зрелища и без зрителя - читателя, без расчета на чей-то эстетический суд и чье-то восхищение. Уже Жорж Занд писала Флоберу о Тургеневе: «Я знакома с Тургеневым очень мало, но знаю его наизусть. Какой талант! Сколько оригинальности и выдержки! Я нахожу, что иностранцы пишут лучше нашего. Они не позируют, а мы драпируемся или ва­ляемся по земле».[88]

Тэн в письме к Вогюэ: «Достоевский и Толстой ка­жутся мне гениями, лишенными науки, они создают мо­гучие произведения и не знают ремесла».[89] Хэвелок Эллис о Толстом: «Кажется, что повествование ведет повество­вателя, а не повествователь ведет его».[90]

Вогюэ писал о «Войне и мире» и «Анне Карениной» очень близко к тому, как описывал Эннекен