О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

«интересное», его немедленно отторгают, «экспроприируют», лишают связи с породившей его основой, которая подозрительна и кото­рой не верят, что она снова может принести дар худож­нику. «Овальный портрет» Эдгара По — важный доку­мент скептической эстетики: искусство похищает жизнь у жизни, ничего не оставляет ей, все берет себе, выры­вает у действительности, так как любая ценность, только превратившись в искусство, находится в безопасности.

Наша эстетика в союзе с жизнью, она полагается на ее завтрашний день и не торопится опустошать фонды. Когда мы читаем у Достоевского: «Огарок уже давно по­гасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой ни­щенской комнате убийцу и блудницу, странно сошед­шихся за чтением вечной книги», то нам кажется, что все сказанное здесь о Раскольникове и Соне, читающих евангелие — стилистическая ошибка, что это формулы и страницы Виктора Гюго, а не русского писателя, который не только открывает перед нами весь путь, приведший к тому или иному стилистическому итогу, но еще самый итог дает молча, без подчеркиваний, без формул, без наименований, стоящих вне самих героев и отрывающих их от нас.

В русской литературе поэтический момент снова рас­падается в прозу и проза снова возрождает поэзию, пред­посылка здесь та, что основа жизни движется и изменя­ется, поэтому русский художник щедр и не торопится изъять каждую свою поэтическую находку из общей связи вещей. Толстой, из более новых писателей Бунин порази­тельны этими россыпями поэтических подробностей, по­полам с прозой. Современные западные повествователи подражали русскому стилю, у них встречается этот тол­стовский и бунинский поток прозы и поэзии, деталей, захо­дящих на деталь, но там это было свидетельством скорее о ресурсах автора, чем изображаемой жизни. Когда в рус­ской литературе возникали образы целой жизненной си­стемы, где проза поэтична и красота проста, то нетрудно было найти им аналогии в литературах Запада, правда, более ранних.

Крестьянской поэзии «Записок охотника» или некото­рых эпизодов у Некрасова, у Толстого, поэзии дворян­ских домов — ларинских, калитинских, ростовских — соответствует поэтическая бытовая проза в английском семейном романе XVIII века, в «Вертере» Гёте, иные страницы у Руссо, у романтиков английских и немецких, и эти аналогии иногда указывались на Западе. Тут и там действовали сходные исторические условия — происходило освобождение труда, частной собственности, частной жизни, и это давало им некоторый, хотя и недолговременный, расцвет. Наши «дворянские гнезда» до некоторой степени соответствуют джентри из старого английского романа, крестьяне Тургенева, Некрасова, Толстого — кое в чем свободным земледельцам и ремесленникам европейской литераторы преромантической, романтической или одновременной с романтизмом. Но на Западе эта словесность никогда не имела здорового развития — в ней была хрупкость идиллии, она была тронута мечтательностью и стилизаторством, от реалистов она вскоре перешла к романтикам, где и приобрела окончательно характер ретроспективный и утопический. Свободный материальный труд, материальный быт, соразмерные с человеческой личностью, гармония духовных и материальных отношений — все это очень быстро оказалось на Западе малоустойчивым и было уничтожено развитым капитализмом, этот тип жизни составлял между действие между крепостным и капиталистическим строем, главным действующим лицом в этот период был трудовой собственник, с которого были сняты старые принуждения и который не попал еще под новые.

В русской классической литературе поэзия — проза, основывавшаяся на исторически-реальном быте, на гармонии его, никогда не имела характера стилизации, элемент времени, элемент локальный в ней не подчеркивался. Толстой писал «Войну и мир» в период, когда быт Болконских или Ростовых уже отходил, но Толстой изображал его без усилений временных черт его, без антикварных деталей, да и у Тургенева в его описаниях калитинского быта очень мало специальных штрихов, приурочивающих людей и быт к ограниченному времени и месту. Здесь сказывался общий склад нашей литературы, ее на­вык брать все в ею текучести, брать любой поэтический факт только как факт направления, только как приблизительный текущий образец того большего и лучшего, что когда-либо и несомненно наступит. В ларинском, ростовском, калитинском быту выделялось литературой лишь наиболее здоровое и живучее в нем, способное к развитию в совсем ином укладе, при других социальных отношения и с людьми другого типа. Поэтому все слишком мелкое и исторически-условное в изображении сбрасывалось. В то же время наша литература «простых русских семейств» хорошо видела, насколько дворянский быт со всей его эстетикой в эстетическом же отношении слаб и недостаточен, какой ущерб приносят ему его исключительность, его социальные привилегии, его слишком поверхностная связь с жизненной прозой, главнейший его эстетический недочет тот, что он неподлинно прозаичен в своих осно­вах, не уходит в настоящую жизненную прозу, с ее произ­водительным трудом, с ее напряженными опасностями, делающими вызов наиболее глубоким человеческим си­лам. «Обломов» Гончарова — роман, через который идет от начала до конца эстетическая проблема. Илья Ильич Обломов, как неоднократно говорится в романе, — поэт и защитник поэтической жизни, равновесия сил, «выделки покоя», как он сам это называет. Правоту ему дает лишь антитеза его сословному быту — буржуазный, деловой, европейский прозаизм Штольца, несмотря на попытки автора улучшить его, явно безнадежный, превращающий деятельность в цель для самой себя, а действующего чело­века — в служебное средство, и навсегда, без каких-либо обещаний исправить положение, покамест человек оста­ются буржуа. Аргументами от буржуа Гончарову не удается побороть Обломова, но Гончаров показывает, как сама же эта дворянская поэзия жизни разрушает себя, потому что у ней нет деятельного обмена с жизненной прозой, как боязнь прозы, усилия, временного отчужде­ния от личных интересов делает невозможным общение с людьми, любовь — поэзия любви уничтожена Обломовым в его истории с Ольгой, где он спрятался от прозы любви, от деятельной стороны отношений к другом у человеку, от самоотречения, и все потерял таким образом. У нас падение дворянских домов со всей поэзией этих домов не вызывало неумеренных элегий, так как поэзия их была всего лишь прообразом поэзии более прочной и общенародной. А та крестьянская идиллия, которая мелькнула у Тургенева и Некрасова и не осуществилась, заваленная и грузом крепостных пережитков, и взявшимся за крестьянина капиталистическим городом, она тоже не была оплакана, у крестьянина оставались зато сила гнева и недовольства, главная порука у нас, что, если не уда­лось меньшее счастье, то сохранилась воля к движению, к историческому творчеству, которая приведет к счастью большему, нежели утраченное. Запад после Гёте, Голд­смита, Руссо, романтиков не делал серьезных попыток завоевать для поэзии основные условия человеческого су­ществования, у нас они продолжались