О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

Хэвелок Эллис сравнивал прозу Тургенева по ее чи­стоте и деликатности с пейзажами Коро. Другой журнал писал: «для Толстого и для людей, подобных Толстому, свет снизошел в этот мир, и мы чувствуем, что в его священном сиянии преображается обыденная жизнь людей и что она поглощена им».[109]

О Толстом: «...самому здоровому уму не принесет ни малейшего вреда чтение этих страниц».[110] Из более поздних — американских — отзывов, слова Ханекера о Достоевском: «Достоевский был реалист из реалистов, таким, какого свет не производил до него, по временам Достоевский столь же идеален, как Шелли». [111]

Особое место занял вопрос о типе человека, о моральном качестве его души. Золя обвиняли в моральном упрощении, Гюйо называет его «симплистом» (un simliste), Золя не позволяет человеку подняться над первозданной грязью, отойти от первичных законов физиологии, и здесь почин более высокого толкования природы человека принадлежит русским. «После Тургенева, — пишет Гюйо, — правильная композиция романа, для того чтобы передать различие слоев общественной жизни, должна располагаться в трех планах, последовательно возвышающихся друг над другом. К первому плану относятся — и это также их место в реальной жизни — суще­ства, наиболее выдающиеся, особи, наиболее удавшиеся, и таким образом, типические для всего народа в целом. На втором плане — создания посредственные, которыми природа и общество изобилуют; на третьем — все гротескное и неудавшееся, тот брак, который бывает неизбежен в каждом жестоком по своим условиям опыте».[112] Таким образом, русское искусство в глазах Запада вводит вновь моральную градацию живых существ, упраздняет уравнительную схему натурализма, позволяет уверовать не только в живую душу, но и в высокую душу. У Томаса Манна в его новелле «Тонио Крегер» сказано: «Святая русская литература». Впоследствии Томас Манн писал,что еще до него также сказал о русской литературе Герман Банг и что он, Томас Манн, сочиняя свою новеллу, не знал об этом.[113]

Для судеб нашего искусства чрезвычайно важно, что оно прошло через прозу, зло и страдания современной цивилизации, что они пережиты им, как были они пере­житы в реальной истории нашей страны. У нас искали поэтического труда и верили в него, но вот как Толстой описывал в восьмидесятых годах трудящуюся Россию: «Рыбак тонет, ловя нам рыбу, прачки студятся и мрут, кузнецы слепнут, фабричные болеют и портятся машинами, лесорубы раздавливаются деревьями, рабочие убиваются с крыш, швеи чахнут» [114] («Так что же нам делать»). У нас верили в коллективность, но у нас наблю­дали также и обычное для Европы расползание общества, во все стороны, обычно-европейский рост индивидуализма. Достоевский в «Дневнике писателя» за 1876 г.: «Право, мне все кажется, что у нас наступила какая-то эпоха всеобщего „обособления". Все обособляются, уединяются, всякому хочется выдумать что-нибудь свое собственное, некое и неслыханное. Всякий откладывает все, что прежде было общего в мыслях и чувствах, и начинает с своих собственных мыслей и чувств. Всякому хочется начать с начала... Ни в чем почти нет нравственного соглашения; все разбивалось и разбивается, и даже не на кучки, а уж на единицы».[115] Там же в «Дневнике писателя» Достоевский говорит о грубом имущественном ма­териализме, который стал властью над народом: «...в народ как бы вдруг прорвалась мысль, что мешок (золотой мешок, — Н.Б.) теперь все, заключает в себе всякую силу...».[116] «Повторяю, что-то носится в воздухе, полное материализма и скептицизма; началось обожание даровой наживы, наслаждения без труда; всякий обман, всякое злодейство совершается хладнокровно; «убивают, чтобы вынуть хоть рубль из кармана».[117]

У нас не было панического отношения к буржуазной цивилизации, как об этом любят говорить многие наши кри­тики с Запада, уверяющие, что она застигла нас врасплох, что мы были неспособны к ее принятию, что мы тонули в ней как маленькие. Русские писатели отвоевали у циви­лизации все, что можно было, показали пример умелого обращения с ядовитыми ее веществами, извлечения из них пользы, без того, чтобы самим отравляться. Первый пример, как всегда, — Пушкин. Он вывел современного европейца, с его личной замкнутостью, с его недоверием к миру, с его аскетизмом работы, с его корыстью, с его односторонней волей — Скупого Рыцаря, Сальери, Гер­манна, и что же, на самом Западе этот тип человека не был трактован с большим уважением, с большим спокой­ствием, Пушкин оценил здесь и силу, и гордость, и самостоятельность, хотя и хранил при этом про себя огромную оговорку, Пушкин дал этим людям красоту, хотя и красоту угрюмую. «Скупой Рыцарь» Пушкина одного года с «Гобсеком» Бальзака. В монологах барона и речах Гобсека есть текстуальные совпадения — они сходным образом защищают свое дело. И Пушкин, и Бальзак восходят к «Скупому» Мольера. Гарпагоп — лицо комическое и вокруг него строится комедия. И Пушкин, и Бальзак, с современной точки зрения, переоценили этого героя - в денежном человеке оба они признали значительность, трагизм и отвели фарсовое отношение к нему, правомер­ное в XVII веке, неправомерное в XIX. Материальный блеск цивилизации проглядывает через все повести Го­голя, правда, через гротеск, через восприятие кузнеца Вакулы или капитала Копейкина, но проглядывает. Бур­жуазная цивилизация начала с разложения старых связей, она не дала новых синтезов, но само это разложение было хорошей проверкой, и с этой стороны русские писатели отлично оценили его. Достоевский вынес убеждение, что современный человек зол по своей природе: «Свойства палача в зародыше находятся почти в каждом современ­ном человеке». [118] Достоевский никогда не пропускает случая показать, сколь немного нужно, чтобы зло про­снулось в современнике и чтобы он пошел, и пошел тво­рить его, ни перед чем не останавливаясь. Достоевского обвиняли в болезненном интересе к злу, тогда как это был интерес осмысленный. Зло на свободе, зло безудерж­ное, которое описывал Достоевский, показывало, насколько слаба мораль в современном человеке, насколько она сво­дится к внешнему принуждению — мораль не выдерживает малейшего попустительства, малейшая уступка в сторону зла — и оно захватывает все до самого края, настолько лишь оно одно чувствует себя в своем праве. Последовательное свободное зло у Достоевского ведет к очищению, оно требует обновления общественного человека, такой морали и такого общеества, которые бы сами за себя постояли