О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

найти соответствия всем западным течениям, но у нас не имел ни малейшего успеха натурализм с его проповодью, что цивилизация в ее буржуазном виде была, есть и будет, что существо ее не меняется. Европейские формы жизни развивались у нас, возбуждая к действию народные силы, в самой тогдашней Европе гораздо менее активные. Мы входили в Европу и углублялись в нее, у нас провиделось европейское развитие, но столь народное, что все наличные формы обгонялись, ни одна из них не была устойчивой на наш взгляд. Мы стояли за Европу, но не ограничивали себя Европой сегодняш­него дня.

Ллойд, автор недостаточно оцененной книги о Достоевском, еще задолго до Кауса и вернее Кауса поставил вопрос об отношении русских писателей к духу буржуазности. Ллойд писал: «Что касается всех русских романи­стов, вместе взятых, и Достоевского в частности, то можно сказать, что если они имеют какие-либо предубеждения, то, только против торжествующего «третьего сословия» — того tiers etat из знаменитого пророчества аббата Сийеса, которое пышет гордостью во Франции, а в Англии раздувается от набожности. Все русские авторы инстинктивно обратились к народу, видя в нем противовес этому tiers etat, — Гоголь как беспристрастный наблюдатель, Турге­нев как сочувствующий художник, Толстой с его гумани­таризмом, и все они больше хотят здесь поучаться, чем поучать».[127] «Буржуа в руках Бальзака ставший настоящим чудищем Франкенштейном, в руках Флобера — карликом-уродом как господин Омэ, для Достоевского был врагом национального идеала».[128]

Русский народ принял в себя Европу, он обладал до­статочными внутренними средствами, чтобы освоить но­вую цивилизацию; но мало этого — в самом освоении про­явила себя такая жизнь, что оказались слабыми границы и пределы для нее; индивидуальность народа оказалась шире сегодняшнего дня Европы, шире буржуазной цивилизации. Не зная этого, не помня этого, нельзя проложить доступ к нашему искусству.

Русский реализм отличался жесткостью и проявлял себя в сатире строгой и правосудной, не только потому, что в России самые вещи и отношения были печальны. В Германии ни в один период ее истории не было недостатка в материалах для сатиры, но к национальной сатире немцы были мало расположены; одного своего сатирика — Гофмана — немецкая критика замолчала, второго — Гейне — отдала на гонение. У нас к сатирикам было иное отношение. Нужна была сила, нужна была вера в непол­ную действительность зла и прозы для того, чтобы дело Гоголя или Щедрина вызывало общественное сочувствие. В иностранной критике настойчиво отмечалось русское бесстрашие в реализме. Рандольф Берн сравнивал Достоевского с уклончивой прикрытой манерой викторианских реалистов к их невыгоде. Откровенность Достоевского он называл «великолепным современным здоровьем» , а здоровье это усматривал в том, что Достоевский «не устрашен жизнью в ее действительном виде, со всеми ее несовершенствами, устремлениями и со всей ее непостижимой слепо­той».[129] Другой английский критик писал о Достоевском: «...это человек, рассказывающий нам о жизни, которой он перестал бояться».[130] Наши писатели были недоступны всем приманкам внешности явлений, их не трогали смягчающие обстоятельства, приятные и удобные формы, в которые скрывалось зло, а это внимание к голой сути и есть внимание сатирика. Для Толстого характерен прием обнажения высшего в низшем — он опускается к социально­-низшему варианту явления, где убраны все его украше­ния, неизбежные, если оно приурочено к высшему слою. В очерках «Так что же нам делать» жалкие жильцы Ля­пинского ночлежного дома, бездельники с мечтами о легкой жизни последовательно приравниваются к обитателям богатых московских особняков, у которых идеал жизни тот же и которым только случай помог удержаться на более высокой ступени общества. «Власть тьмы» — отчасти повторная разработка «Анны Карениной» на нижней социальной сцене. Роль Вронского — у Никиты, роль Анны — у Анисьи, роль Каренина — у Петра. Здесь видна

грубость и жестокость положения, которая есть, но не выступает в светском романе. По сравнению с романом это и большая сатира, и большая трагедия. Те убийства и та кровь, о которых в романе говорится только символи­ческим намеком, здесь представлены наглядным образом, современное людское озверение, неизбежное, раз человек хочет воли и любви, а жизнь его строится материальным принуждением, здесь изображается во всем ужасе сатиры и трагедии, ничем не прикрытом. Разница у Толстого лишь та, что низ знает и эту откровенную звериность, но знает также и совесть, тогда как на верхах совесть подделанная и условная.

Русская сатира уже от Гоголя шла на союз с фантастическим, после Гоголя это есть у Щедрина, у Достоевского («Село Степанчиково», «Дядюшкин сон», отдельные эпизоды больших романов), у Сухово-Кобылина, у раннего Сологуба («Мелкий бес»). Даже сама документальная манера Гоголя, его обстоятельность полны иронии и фантастики. Эта сгущенная техника правдоподобии в рассказе о вещах неправдоподобных для того, чтобы они проскользнули, чтобы в них поверили,— паспортизации вещей и лиц, которые нигде не помещаются и нигде не проживают, личные примеры для особ, которые вряд ли когда-либо объявятся. Так у Гоголя бывает не только в такой явно фантастической повести, как «Нос», где всякая местная подробность и всякая бытовая достоверность отдают явной игрой, но и в такой реальной поэме, как «Мертвые души». Тут грузный быт с индюшками, с поросятами на улице и под хреном, с помещичьими комодами и укладками, с шубами на больших медведях то усыпляет внимание, то вызывает подозрительность, и вся Российская империя, как она трактована у Гоголя, по чрезмерной старательности автора не всегда кажется материальной взаправду, самоявственная истина никогда не собирает вокруг себя стольких доказательств, так не заботится подтвердить себя. Российскую империю, современную ему Гоголь восстанавливает как археолог Атлантиду. Фантастика в нашем отрицательном реализме — фантастика и ирония — произведены тем неверием народа в свое положение, о котором говорит Герцен. И наш реализм, и наша фантастика в нем — из одного источника — из сознания силы и возможной свободы: не боимся того, что есть, знаем его, изображаем и не считаем, что мы ему преданы навсегда. Замечательно, что у нас сочетание фантастики с реализмом ничего не отнимало у реализма, не ослабляло его, не давало отдыха от него. Реализм был правдой и силой сегодняшнего дня, от которой не прятались. Фантастика, игра с реализмом была правдой завтрашнего дня, которая не снимала ближайших задач и усилий. В нашей литературе чрезвычайно большое место заняла петербургская тема —