О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

Толстовские инвективы против бархатов, цветов, шел­ков, конфет, кружев и платьев — это также и стилисти­ческие инвективы, вещи эти для него безобразны, покамест они разделяют людей, делающих их, и людей, пользующихся ими и украшенных ими. Вещи в русском искус­стве необходимым образом одушевлены своей благоприят­ной или отрицательной ролью в связывании людей друг с другом. Вещей немых, нейтральных в этом отношения наше искусство не знает.

Русская классическая литература вся была устремлена к тому строю жизни, где человек живет всеми сто­ронами своего существа, общаясь со всеми. В произведе­ниях Толстого общность — высшее достижение для от­дельного человека. Награда для многодетной Долли Облонской та, что она с деревенскими бабами, тоже много рожавшими, находит общий язык и общие интересы — семьи и детей. Долли в этой главе называется Дарьей Михайловной — Дарьей, она окрестьянивается здесь, из особняка выходит к людям.

Ценность каждой черты личного существования в том, сколько и каких товарищей создается для нас этой чертой, сколько сестер и братьев у нас по этой черте.

Толстой не знал еще такого материального быта, кото­рый сразу всем участникам его дает общие интересы. Толстой сближает людей не по общим интересам, а по одинаковым интересам. Чтобы увеличить, одинаковость, Толстой упрощает каждого — каждый превращается в элементарное телесное существо, с одними насущными потребностями, и тогда он может найти для себя миллион собратьев. Эннекен хорошо говорил о глубоком ощущении братства по плоти, которое объединяет людей у Толстого.[100] Толстой надеялся, что чем упрощеннее материальный быт, тем зато утонченнее внутренняя сторона — сторона людского общения. Он писал, что мужик живет роскошнее барина, его общество — весь мир, все трудовые люди, в общество барина — каста.

Толстому не было еще дано найти эту в самом своем материальном основании сдруженную жизнь людей, эту материю, которая, оставаясь богатой, без усечений и упрощений, создавала бы богатую духовную жизнь, великую коллективную поэзию. Но Толстой, самый могуществен­ный из наших поэтов прозы, дал нашей литературе направление в эту сторону.

Западные критики подпали под влиянием идей Мереж­ковского, который явно неправильно назвал Толстого «ясновидцем плоти», великим язычником, ради много­кратных и гулких антитез между Достоевским и Тол­стым — Достоевский, как известно, у Мережковского изо­бражен обратным Толстому — «ясновидцем духа». Осо­бенно подвластны Мережковскому писания о Толстом Стефана Цвейга [101] и Томаса Манна.[102] Томас Манн чуткий к русской литературе, написал, однако, довольно смутную и многоречивую книгу о Льве Толстом, повре­дили Томасу Манну также и неверные параллели между Толстым и Гёте, на которых держится его книга. И по Цвейгу, и по Томасу Манну, Лев Толстой — необузданный слепой материалист, чуждый интересам сознания и дyxa. Массивному и грубому язычеству Толстого Томас Манн противопоставляет культивированное, язычества Гёте. Развитие Толстого немецкие критики изображают как резкий перолом: язычник-чувственник становится христианским аскетом и спиритуалистом, и в новом для него духовном мире он беспомощен и слаб, он делает крайности, так как не приучен к духовным вещам и подавлен ими. Все эти прямые и перекрестные антитезы не охватывают реального Толстого. Натуральным «язычником», в смысле Ведекинда или Гамсуна, а в эту сторону передвигают Толстого западные критики, Толстой им никогда не был. Как художник он созерцал общественно, для него природа, телесный мир были ареной общественного человека, следовательно, материальное было проникнуто для него духовным содержанием, и к тому же столь утонченным и лирическим, что ничего равносильного материальной поэзии Толстого не было ни вокруг Толстого, ни после него. Развитие Толстого состояло в том, что он предельно расширял эту духовную обще­ственную сферу реального мира, которая издавна присутствовала в его творчестве, он расширял ее до всена­родного значения. Если Толстой с известного момента и о сорвался от живой выразительной реальности, от сил ее, ведущих вперед, и предался задачам «христианского искусства», как он называл его, то причина здесь лежала в незрелости русских исторических условий, антитезами личного сознания и личной биографии Толстого, как это делают Цвейг и Манн, здесь ничего не объясняется. Великому язычнику, который всегда был также и великим духовным художником, не было дано поднять на послед­нюю высоту свою поэзию материальной жизни, и тогда он стал христианским проповедником — это была катастрофа подъема.

VI

Русская литература боролась с редкой настойчивостью за положительную прозу. Но проза отрицательная, запол­нившая словесность Запада, была у нас представлена ( огромной силой, без каких-либо благожелательных ого­ворок к ней, для многих западных писателей русское искусство — жестокий реализм, они видят в русских ху­дожниках террористов реализма, и либо ужасаются, либо советуют терпеть, либо готовы сами взять сторону русского искусства, соблазненные его энергией. Уже Барбэ д’Оревийи, в капризной и несправедливой статье о Гоголе писал, что реалисты, как медведи — чем север­нее, тем порода их крупнее и тем они становятся неприятнее? [103]Пауль Гейзе в письме к переводчику Достоев­ского Генкелю благодарит его за «Раскольникова», расска­зывает, что занимается пропагандой русского писателя, но оговаривает — русский писатель доступен лишь тем, у кого крепкие нервы, да и сам он, Пауль Гейзе, не всегда выдерживает натиск русского романа.[104] Молодой Шарль-Луи Филипп, сочувствующий русским, пишет после «Идиота» Достоевского: «Вот произведение варвара. Здесь приведены в необычайное волнение все страсти че­ловеческие. Я не знаю в нашей литературе книги такой же сгущенной, как эта...».[105] Литературное исповедание Ш.-Л. Филиппа: «Времена неясности и дилетантизма кончились. Сейчас нужны варвары».[106] Джордж Гисеннг, английский писатель и критик, в книге своей о Диккенсе говорит о Достоевском: «Ни в каком случае он не отклоняется от своего пути, чтобы щадить наши чувства».[107]

В 80-х и 90-х годах, еще не разобравшись в отличиях, европейские критики ставили русский роман рядом с Золя и только спорили, чей реализм беспощаднее.

Рядом с этим отзывы совсем иного рода, особенно их много было в английской печати. Английский журнал о Толстом: «Его реализм не есть реализм, почерпнутый из сточной канавы. Он не боится сточной