О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

искать не в добродетели т. е. не в разумности, дисциплине, добрых нравах, честности, а скорее в противоположном, то есть в греховности когда отдаются опасности, отдаются тому, что вредно, что съедает нас. Нам кажется, что более нравственно погибнуть и даже губить себя, чем сохранять...».[122] Разумеется, за этой философией стоят романы Достоевского. Для Достоевского большая современная жизнь, самая страстная, самая вызывающая, неотделима от явлений зла. И он отдает ей своих лучших героев — Раскольников, Ивана Карамазова. Для них вопрос собственной их силы — умеют .ли они следовать путями зла, они должны завоевать себе право на доброту, на возвышение над фор­мами современной жизни, доказав, что они умеют владеть ими, умеют быть «злыми», способны на индивидуализм, на полнейшую самостоятельность, на поддержание себя в жестокой борьбе всех против всех. Это другой мотив Достоевского - не гуманизм бессилия перед современной жизнью а гуманизм доказанной власти над ней и превосходства над нею.

В «злых» героях Достоевского — в Раскольникове, в Иване — есть самоотверженность испытателей, жизнен­ных новаторов, которые не уклоняются на самих себе узнать, как действует современность. Запад очень много трактовал вопросы греха, зла и преступления у Достоев­ского, чувствуя, что они поставлены необычно, и все же западные комментарии почти всегда сводят Достоевского к декадентству: зло, страдание у Достоевского они объясняют как некую ценность в самой себе, как расширение личного опыта, как «переживание».[123]

Запад говорит о духовной чистоте русского искусства. Но важно, что это чистота, давшаяся борьбой и подвигом, что русские писатели знали и узнали также и все известное Европе, и тем не менее не подчинились. Сюарес сказал о Толстом: «Как этот человек, зашедший дальше кого-либо в познании других, не отчаялся в человече­стве».[124] Английская критика часто указывала на русскую литературу как чуть ли не на чтение для подростков, как на материал для воскресных проповедей — таков был английский способ хвалить, и тут же позорили «бесчест­ного» Золя и других французов. Русская сила в том, что опыт французского реализма весь воспроизводится также и в нашем искусстве, но мы не были подавлены этим опытом и не кончили школой Золя. Наши писатели к отношении к современной цивилизации не были как швабские романтики, которые у себя в зеленом саду за стаканом кофе осуждали ее, хорошенько не зная, что она такое и почему они вправе быть ее критиками. У Запада нет оснований утверждать, что наши писатели чего-нибудь недоузнали из общезападного опыта, что-либо недооценили, что они люди со стороны, бунтовавшие против строя жизни, который им не по силам.

Значительные бреши в прежних западных представлениях о России как о стране азиатской, «индийской» сделала в XX веке новая литература о Достоевском. Здесь положительную роль имели книги Миддлтона Морри, Отто Кауса — книги, хотя во многом и неверные, но в свое время полезные своими преувеличениями нового, для Европы непривычного тезиса. Миддлтон Мерри изображал Достоевского «поэтом зла», Отто Каус — «поэтом капиталистического человека», оба они говорили одно и то же — один на языке нравственной метафизики, другой на языке социологии. Они показали Европе, что русский писатель на общей почве с ней, что речь идет не об идиллиях Востока, а о трагедиях, прямо относимых к каждому европейцу. Не случайно именно к Достоевскому было приложено истолкование русской литературы как литературы европейской — Достоевского трудно было выдавать за поэта первозданной гармонии, через Достоевского Запад ощутил в русской литературе и общие с ним болезни, и общую заботу, и общие приобретения и гордость, и общие стремления. Отто Каус писал по поводу Достоевского: «Не нужно нам Востока, который спас бы нас: мы ищем народ, который будет спасен вместе с нами».[125]

Пусть утверждения и Мерри, и Кауса, и других о Достоевском как о писателе, до конца поглощенном современными явлениями, были неправильны, но все же они навели тот мост между Достоевским и Европой, которого не давали Вогюэ и его последователи, писавшие о Досто­евском — проповеднике нирваны или о Достоевском - духовном современнике крестоносцев. Европе важно было увидеть и в Достоевском, и в других русских писателях знакомый ей «пейзаж зла», это давало чувство родства, позволяло воспризнать в русской действительности свою собственную и пережить русские драмы тоже как свои. Русская способность не погрязать во зле тем большего стоила в глазах Европы, чем бесспорнее было, что европейский опыт зла Россия сделала, что нашими писателями это зло было отвергнуто после внимательной оценки его. У самого Достоевского есть философская декларация о рае и гармонии, которые ничего не стоят, если им не предшествует ад, если они не взяты опытом, страданием и сознанием — «Сон смешного человека».

Отрицательная, на человека направленная жизненная проза отражена в нашей литературе с необычайной широ­той и со строжайшей точностью, была ли это проза крепостной России, была ли это — для Запада гораздо более важ­ная, родственная — проза России буржуазной. Но русский отрицательный реализм никогда и нигде не придает своей поэтике абсолютного характера, каким бы материальным не выглядел наш отрицательный реализм по содержа­нию своему, по своим прямым предметам, он не выдавал себя за последнее слово о действительности. Герцен глу­боко сказал о русском народе: «Он (русский народ, — Н.Б.) не верит в свое настоящее положение...» («Рус­ский народ и социализм»).[126] Тут ключ к русскому реа­лизму XIX столетия. Что крепостная Россия присуждена к сносу, у нас это знали, когда она еще стояла. Но и в буржуазную Россию у нас тоже не верили, так как она не решала главных вопросов национальной жизни, так как она не имела на своей стороне крестьянства, так как копились огромные силы недовольства ею. Буржуазные формы жизни не были у нас авторитетны, как и сама буржуазия, не создавшая себе в России моральной славы,— без нее сложилась русская государственность, без нее ве­лась борьба за политическую свободу, она связывала себя не с новыми силами общества, а с дворянством и самодержавием. Буржуазные формы, в которые облекалась Рос­сия, для наших писателей не содержали в себе ничего непререкаемого, не казались окончательными, «второй природой», вечным Египтом, каким созерцал их Запад второй половины века, принявший доктрину Золя — у нас можно