О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

отноше­нием, и это одно из великих преимуществ их манеры ви­деть и воспроизводить. Для западных писателей нередко реальность исчерпывалась не только формой своей, но даже и формой формы. У них была склонность принимать Кодекс Наполеона за самое действительность, юридиче­ское представление — за живого человека. Уже с XVI века продвигалось к власти над умами и вещами «юридиче­ское мировоззрение», как называл его Энгельс. Покамест общество и государство не подчинились буржуазии, миро­воззрение это возвышалось как недосягаемый прекрасный идеал и поставляло вдохновение классикам и просветителям. В XIX веке правовой идеал буржуазии воплотился, и положение с тех пор меняется — он обнаружил вполне свою прозаическую природу, и делом художника стано­вится не искание правовой нормы, а той сырой действительности, которой посчастливилось ускользнуть от нее. Даже большие писатели Запада не всегда умели отвлечься от юридических идей; вещи для них были естественно одеты в правовые отношения, как Гулливер в свое сде­ланное на мануфактуре платье, туземцы, жившие в адамовом раю, думали, что сукно одежды Гулливера это и есть его особая кожа.

Амфитеатров писал об Ибсене в ту пору, когда драмы Ибсена впервые проникали в Россию: «Чем больше вглядываешься в бытовую этику и сопряженную с нею психологию норвежцев Ибсена, тем ярче оказывается трудность для русского человека... поставить себя на их месте и чувствовать себя героями или преступниками там, где они герои и преступники по рисунку Ибсена и мнению общества, которое он бичует».[132] Среди примеров Амфитеатрова один мелкий, но очень точный; история с писто­летом, из которого застрелился Левборг. Пистолет это был взят у Гедды Габлер. Если об этом узнают, Гедду замешают в судебное дело. Асессор Брак, который ищет власти над Геддой, обещает помолчать о пистолете, ей же советует объявить, что Левборг украл его. Гедда обо всем решила по-своему. Она не хочет ни великодушия асес­сора Брака, ни позора для памяти Левборга — она кончает с собой из другого пистолета, оставшегося в футляре. Таким образом, в развязке драмы появляется мотив, имею­щий здесь немаловажное значение — был ли первый самоубийца законным собственником пистолета, из которого он стрелял в себя, или не был. Орудие смерти рассматри­вается в драме Ибсена как украденная вещь такой-то стоимости. На русский взгляд все это неимоверно — и самый мотив, и вся драматическая проблема, созданная им. На взгляд западный весь этот фетишизм собствен­ности настолько натурален, что сам Ибсен не заметил, что ведет игру мечеными костями и слился с представле­ниями своих героев.

В мотивах драмы Ибсена есть провинциальность, не норвежская, а общеевропейская. Англичанин примет эти мотивы, немец примет, не примет только русский. Но с известных пор нет Европы без России, нет мирового значения, если оно не поддержано также и русскими. Европа без России становится провинцией, ее нравы, обы­чаи, права, убеждения, если они не утверждаются русской сцепкой, падают до степени экзотики, местных особен­ностей туземцев таких-то и таких-то. Русская оценка — самая широкая и свободная, наименее местная, поэтому без нее нет всемирного явления и всемирной репутации.

Об юридическом фетишизме Запада, неприемлемом для русских, уже Тургенев говорил Гонкурам: «Да, вы люди латинской расы, в Вас сидит еще римлянин и его религия права; словом, вы люди закона. Мы не таковы... Закон у нас, так сказать, не кристаллизуется, как у Вас... Да, ... в нас меньше условности, в нас больше че­ловечного»?[133]

В иностранной литературе давно стали появляться исследования о правосознании у русских писателей.[134] Сделаны они юристами, между тем как интерес здесь литературно-художественный и философский. Были по­пытки открыть у наших писателей какую-то особую и чрезвычайно замысловатую метафизику права. На деле же философия наших писателей проста и ясна — это точка зрения на право, свойственная народному коллек­тиву, народный реализм человеческой личности, устоявший против подмены ее вещами и отношениями вещей. И это же точка зрения художественная. Русские писатели не приняли прозы безличных юридических отношений и искали той живой качественной деятельности, которую эти отношения скрыли. В иностранной литературе были трезвые голоса, были авторы, которые объясняли духов­ные преимущества русских художников свободой их от фетишизма буржуазных общественных форм и буржуазной нравственности. Ллойд о Достоевском: «Достоевский ничего не знал о почетных скамьях в церквях англо­саксонского мира, о нашей полицейской морали, о нашем благочестии в духе и в смысле страхового полиса».[135] Вернее было бы сказать, что все это Достоевский знал прекрасно, что этот нравственный мир отчасти даже был изображен им, но что он не уступил ему ни себя, ни своих героев.

Уголовно-судебная фабула у Достоевского в значи­тельной степени взята как контраст — герои вставлены в нее как юридические персонажи, но они, тем не менее, оживают обыкновенной жизнью и сама фабула тоже ожи­вает, сбрасывая свои гражданские и уголовные формы. Герои не выдерживают своих юридических ролей, из Мити Карамазова нельзя сделать подследственного, он слишком искренне помогает в разборе дела, по которому сам же привлекается, слишком мало думает о том, во вред ли ему, или на пользу собственные его показания. Весь судебно - правовой мир изображен как чистейшая условность, даже театр изображен иронически. Начиная с мелочей и кончай самым главным, все здесь по Достоевскому поставлено вопреки действительности, которая все же пробивается и опрокидывает условные формы и условное зрелище. Герои не могут принять самого принципа состязания сторон, борьбы интересов в суде. Митя не понимает, как это можно быть заинтересованным в истине с одной только — личной — стороны и оставаться равнодушным к истине в ее целом. Подсудимый, который должен защищать себя во что бы то ни стало, — это действительно для Мити театральная роль, и его насильно вдавливают в эту роль. Как для Мити и то, что его добрые, зна­комые по городскому обществу Николай Парфенович и Ипполит Кириллович — один следователь, а другой прокурор, — все еще представляется гримом и лицедейст­вом. Все формальные средства суда — «факты», «улики», вещественные доказательства — у Достоевского превра­щаются в бутафорию. Важна не вещь как таковая, а вещь, сообразная с личностью, — история полутора тысяч, ко­торые зашил на себе Митя, на которой строится обвине­ние против него, тогда как на самом дело эта история оправдывает его. Вещь бесспорна, если отвлечься от че­ловека, она двусмысленна, когда человек является