О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

У западных писателей люди шли к слиянию с меха­нической цивилизацией, к неотличимости от нее, к одному стилю с нею. Люди становились «чешуйча­тыми», «роговыми», как сказочный герой после купания в крови змия. Уже в начале литературы XIX века по­явился мотив человека-автомата — предельный образ для человека современной цивилизации, изнутри проник­нутого ею. Этот мотив доразвит на наших глазах в ра­ботах Чапека или в его саламандрах, умеющих говорить фразу только так, как они ее услышали, говорящих о себе в третьем лице, потому что люди тоже говорили о них в третьем лице. Русские писатели знали у себя и куклу Гофмана, Бальзака и Диккенса, и совсем иное живорожденное население. Они умели и хотели проникнуть в иные слои жизни, лежащие глубже ее официоза. От роговицы они добирались до эпидермы, до тканей, до кровеносных сосудов. Русский реализм — реализм живой жизни. У нас не довольствовались образом чело­века, каким изготовила его механическая цивилизация. У нас спрашивали, из чего сделан, из чего сотворен этот образ, каким он был до нее и каким он может быть без нее, и так у нас открывались живые тела и живые души — глубина живого. У нас понимали, что обще­ственная жизнь людей шире и больше данной ее формы. Этот смысл могут иметь слова Карла Нетцеля, писавшего о России: «Россия не анти-Эллада, скорее Россия — анти-Америка, самый сильный и возбужденный в самую последнюю минуту человеческий протест против механи­зации человека».[145]

Надо думать, это уменье смотреть сквозь относи­тельные формы цивилизации и называл Толстой «сня­тием покровов», в чем, по его убеждению, и состоял основной акт художества. Для русских писателей запад­ный взгляд на вещи — наивность зла, уверенность, что как вещи существуют, так оно и будет и иначе быть не может. У Толстого эта наивность зла сидит и в импе­раторе Наполеoнe и в его капитане Рамбале. У Достоев­ского высшее, артистическое почти проявление этой на­ивности зла во француженке Бланш из повести «Игрок». Русский реализм, открывавший самобытную непосред­ственную действительность в людях, не был наивным. Он требовал углубления, неверия в то, что прямо стоит перед глазами, что навязывается ежедневным опытом. Наивность была у европейских натуралистов, прямо сри­совывавших механическую жизнь, формы принимавших за существо — за вечное существо, подавленных современным злом и искрение потерявших разницу не то между человеком и зверем, не то между человеком и локомобилем.

Когда иностранцы пишут об откровении русского реа­лизма, о необычном чувстве реальности, которое им даст русская литература, то речь идет именно об этом про­никновении русскими писателями под первые и вторые слои современной жизни, на которое так редко решался Запад, особенно новейшим Запад. Стереотипный отзыв о русском художестве: «живее самой жизни», т. е. живее того, что дает ее официальная поверхность. Западный реализм увядает после русского. Морис Беринг: «Суще­ствует и теперь много Вронских в Петербурге, также mutatis mutandis в Лондоне. Поставьте рядом с Вронским одного из героев Мередита, и Вам последний покажется человеком, одевшимся для маскарада. Поставьте рядом с ним любого героя Бурже со всеми его психологиче­скими документами в полной исправности, и, вопреки тонкому анализу автора, он покажется около живого создания Толстого лишь гипсовой куклой».[146]

Даже Шпенглер при всем его ревнивом и предвзятом отношении к русской литературе пишет о Толстом: «нет никого на Западе, кто хотя бы отдаленно мог срав­няться с художеством „Анны Карениной».[147] Мейер-Грефе о Достоевском: «По временам нужно себя заста­вить забыть о Достоевском, чтобы иметь терпение чи­тать другие романы, даже самые замечательные».[148] «Если дело идет о признании души, то можно сказать, что лю­бая из книг Достоевского стоит большего, чем вся лите­ратура европейских романов, начиная от Дидро. Но разве только любая книга? — Нет, любая глава, любые стра­ницы».[149]

Есть в русской литературе темы и мотивы, довольно настойчиво в ней разрабатываемые, они лежат во вну­треннем стиле ее, и поэтому время от времени снова по­являются в ней, открывая этот внутренний стиль. Рас­сказ Толстого «Смерть Ивана Ильича», потрясший всю литературную и нелитературную Европу,[150] — рассказ с традицией в нашей повествовательной прозе, существо­вавшей и до, и после него, он оказался по силе своей в центре этой традиции, и дальнейшее явственно писа­лось вслед Толстому. У Толстого, и также во всей традиции «Смерти Ивана Ильича», смерть взята для проверки жизни, это рассказы о смерти с обратным движением к жизни, написанные ради познания жизни и реформы ее, без тоскливых заглядывании в потустороннее и ми­стических гаданий о нем. Для Толстого, для многих дру­гих русских писателей смерть — проверка жизни в официальных ее формах, в том укладе, который придан ей обычаем и нравами цивилизация. Настоящая тема здесь не смерть как таковая, но «моя смерть». Это тема, завер­шающая оторвавшуюся, эгоистическую жизнь современ­ного человека и одновременно разоблачающая ее. «Моя смерть» — для меня неотвратимая реальность, тут нужна полная правда, тут не до шуток условностей и стилизаций, с помощью которых устраивается обыденный быт. «Моя смерть» — обратное движение в реальность вообще, то звено реальности, взявшись за которое вытаскивается и вся цепь ее. Мотив «моей смерти» появляется у рус­ских писателей как мотив критический для всякого услов­ного относительного реализма, не дозволяющий ему устоять. Контекст полной безотносительной правды не­избежно образуется вокруг этого мотива, и поэтому рус­ская литература к мотиву «моей смерти» оказалась при­страстной. Близость смерти заставляет толстовского Ивана Ильича относиться к вещам неподкупно, он узнает, чем была его жизнь на самом деле. До этого он думал, что так называемый образ жизни и сама жизнь совпа­дают. Образ жизни Ивана Ильича был стандартным — все шло от профессии, от общественного класса, все связи с действительностью отправлялись отсюда — односторонние, поверхностные, формальные. Иван Ильич умел прожить, ничего не задевая и сам не будучи заде­тым настоящим образом. Полная глубокая действительность находилась рядом, но Иван Ильич до самого конца ускользал от нее — ускользал от всего «сырого, жизнен­ного», как выражается Толстой. Собственно он имел два направления к жизни — как судебный чиновник и как игрок в вист, пожалуй, еще как отец семейства, не слиш­ком ревностный в своих обязанностях. Он жил эгоисти­чески, рассеянно и мелко, связанный с жизнью и с людьми только по узким интересам, по делам службы и по исканию личных благ. Он брал от жизни только удобное, частное и