О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

href="ch2.xhtml#id92">[142] Надо полагать, в этом — разница стилей. Герои Бальзака хотят подчи­нить мир лично себе, ничего не меняя в нем, поэтому они, борясь с миром, уподобляются ему, уподобление — средство успеха, и вот уже их не отличить от их контор, цифр и денежных мешков. Иное — Достоевский, его герои хо­тят подчинить мир не личной воле, а новому принципу, и они остерегаются, как бы им не смешаться с враждеб­ной им материей буржуазного мира. Поэзия Достоевского — в этих человеческих силах, не поглощенных буржуазной экономией, в этих силах, которые не вместе с нею и за нее, но против. У Достоевского есть особый род юмора и комизма — это обращенный юмор сравнительно с юмором обычным. Комизм всегда состоит в том, что худший выдает себя за лучшего, что пускаются в оборот ложные ценности. Иное у Достоевского. Герой Достоевского слывет худым и хочет слыть, тогда как он хорош, он настаивает на собственной низости, и не имеет к ни­зости ни малейшего призвания, он играет черную роль тогда, когда он белый. В этом основная тема «Подростка». Герой избрал для себя бальзаковскую роль — Ротшильда,Гобсека, денежного диктатора, который живет один и всеми управляет издали. Отрадный юмор романа в том, что герой ошибся в себе, в нем нет прозы дельца и одиночки, он весь готов раствориться в жизни, в людях, русский герой больше западной роли, он с первых шагов перерастает ее. Собственно, то же самое в истории Рас­кольникова, которому не удалось сыграть Наполеона, и потому, что роль ниже актера, а не выше его, как пола­гал он сам.

Бальзак тоже знал, что маски имущественных поло­жений в его романах — бывшие лица, что вещи, цифры, имения — бывшие люди. Это знали и другие западные писатели, изобразившие цивилизацию XIX века в зна­ках и символах, свойственных ей: Гофмап, Гейне, Гюго, Диккенс, Золя, Флобер. Вещи, профессии, титулы, владения были когда-то человеком, но это — предыстория, она потеряла важность, она не вернется. Стиль русской клас­сики шел дальше: под вещами и формами цивилизации человек и был, и есть, он и сейчас там находится, живая жизнь и не думала там останавливаться. Русские писа­тели создавали поэтическую прозу, и тут же около вели раскопку прозы другого рода, которая на вид ничего не обещала для поэзии, и под этой прозой они тоже обнару­живали горячие течения. Запад рассказывает, как чело­век стал цифрой, нейтральной величиной, стал камнем в чьей-то игре. Русский писатель рассказывает, как человек снова вернулся к самому себе. В прозе Толстого про­исходит это новое рождение человека с живым дыханием — из недр железной и каменной цивилизации, как в мифе о Девкалионе, который бросал через плечо камни и возникали живые человеческие существа.

Толстой расколдовывает тот образ человека, который сложился в цивилизации, у Толстого тоже, как у Гоголя, как у Достоевского, воскресают «мертвые души».

Толстого нельзя обмануть видом жизни, он различает смерть там, где ее никто не заметил, и измену действи­тельности там, где, по всеобщему мнению, все идет по естественному закону. Он вылавливает ту отвлеченную, почти математическую величину, на которой строится весь расчет цивилизации — так называемое «третье лицо», не «я» и не «вы», но без которого не делаются ни «мои», ни «ваши» дела; это «третье лицо», так редко видимое нами, не принимаемое нами всерьез, гонимое с глаз до­лой, и тем не менее столь для нас важное, у Толстого в настоящем смысле воскрешаемо, он заставляет нас, на­конец, увидеть, вообразить его, превращает его из отвлеченности в реальность, и тогда оказывается, что мир жи­вых существ гораздо шире, чем мы думали или даже того хотели. Рассказ «Поликушка» проходит в поисках — кто же, наконец, это «третье лицо», за чей счет устраиваются дела остальных и кого эти остальные не столь рады ви­деть воочию. Многодетного Поликея барыня, благоволя­щая к нему, освободила от рекрутчины. Для Толстого это еще только начало, так как стоит вопрос — кем освобо­дили? В главе четвертой показывается Поликеев замести­тель по рекрутчине, ямщик Илья, «Ильюша, племянник, только что женившийся, белый, румяный, в щегольском тулупе». В этой строчке обоснование также и Ильюши­ных прав на освобождение. Во-первых, он изображен как существо живое, изображен сам по себе, и странно ему быть чьим-то заместителем, чьим-то служебным челове­ком. Во-вторых, у Ильюши тоже свои мотивы оставаться дома: молодая семья, молодое счастье. Рассказ идет дальше. Семья избавляет Илью от набора и покупает вместо него охотника. К концу рассказа представлен жи­вьем и охотник — Толстой не собирается хоронить концы. Охотника зовут Алехой, он из села Водного, у него есть матушка, которая ждет его, третья изба с краю, новый колодезь. Этот проданный человек напоследок гуляет и пьет, и, когда едут мимо Илья с семейством, его покупа­тели, им вдогонку летят страшные ругательства — за их спиной осталась все-таки какая-то жизнь, от которой бы они рады отделаться. «Третье лицо» в рассказе Толстого передвигается. У каждого есть свое «третье лицо», одно — у Поликея, другое — у Ильюши, но Толстой доходит до конца цепи и нигде не оставляет абстракций, все третьи лица превращены в первые, в живые. Это и есть толстов­ское воскрешение.

То же самое, в расширенном объеме происходит в рас­сказе «Фальшивый купон», которого Толстой не дописал. Персонажи незнакомы друг с другом, у них не было по­вода когда-либо взглянуть друг другу в глаза. Их един­ственная связь — деньги, этот купон, на котором вначале было написано 2 р. 50 к. и который стал ходить из рук в руки. Денежная связь между людьми вполне безлична, анонимна, но Толстой не принимает этого. Он следует за каждым из очередных держателей купона, снимает его аноним, дает ему быт, лицо, биографию, характер. Совершается чудо: абстрактный продавец, абстрактный покупатель пресуществляются — это фото­граф Евгении Михайлович, дровяной мужик Иван Миро­нов, дворник Василий... и т.д. до бесконечности. Возни­кают не только отдельные люди, но и целое общество, людская громада. Обычные формы цивилизации уничто­жают в нас не только собственную нашу личность, но и личность другого, Толстой оживляет и человека, и всех его соседей, и так до границ России, человечества: рассказ Толстого был задуман как бесконечная сюита лич­ных биографий. Но Толстому, всякий купон фальшивый, не только этот, пущенный в оборот двумя гимназистами. Все абстрактные связи между