О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

и не нуждались бы во внешней опеке.Палача и зверя выкормили в крепостной, палочной помещечьей, купеческой, полицейской России когда он на свободе, то можно узнать, сколь мало действительным было его моральное воспитание. Опыт зла для Достоевского тоже моральный опыт — он освобождает от ветоши, от моральной лжи и фикций и заставляет строить подлинную моральную действительность. Но Достоевский идет еще дальше. Он показывает, что нe только старая Россия, но и новая буржуазная располагает лишь мнимой общественностью, и что все этические нормы падают от лег­чайшего прикосновения. Иное дело, что сам Достоевский не воспользовался собственными открытиями, и свой лучший моральный мир он все же строит из элементов ста­рого. по его же выводам, ни к чему не годного.

Известно, с каким презрением относилась русская ли­тература к морали эгоизма, но здесь нужны поправки и нужна большая точность. Эгоизм как момент, как переход в истории личности вовсе у нас не отвергался. Константии Дмитриевич Левин кончит свою жизнь, как видно, праведником, но покамест у Толстого он заявляет: «...я думаю, что никакая деятельность не может быть прочна, если она не имеет основы в личном интересе. Это общая истина, философская...».[119] И еще прямее и еще грубее о Левине: «Он стоял за каждый свой грош».[120] По Толстому, без школы эгоизма не бывает ничего действительного в человеке, примеры: Сергей Иванович Кознышев, брат Левина, с его отвлеченным пафосом общественного блага, от которого рождаются скучные философские книги, m-lle Варенька, которая все жила для других и поэтому никому не нужна, или м-ме Шталь, которая попросту притворяется незаинтересованным дру­гом человечества. Нелюбовь Толстого к Соне из «Войны и мира», казавшаяся всегда критикам загадочной и несправедливой, следует отсюда же: Соня — жертвенница, а жертвенники никому и ничего не приносят. Оконча­тельный приговор Соне — «пустоцвет».

У нас весь XIX век происходило распадение старых общественных связей, и в этом разбивании общества «на единицы», о котором говорил Достоевский, исподволь соз­давались также и условия обновления его. «Эгоизм» осве­жал личное сознание, стершееся в старых существенных союзах, возвращал ему новую, повышенную требователь­ность к обществу, усиливая в человеке чувство его первичных интересов, окрашивая его. В лучших русских произведениях у Толстого же, показало, как от эгоизма и от морали эгоизма человек подымается к новой общественности, к жизни заодно с людьми и с миром, где только он и может сохранить себя, эгоизм в этом смысле имел наводящее значение.[121]

В искусстве Запада XIX века чрезвычайное место заняла свободная чувственность, на ней и законно и незаконно строились надежды западных эстетиков, она за­полнила роман, музыку, живопись. Свободная чувствен­ность имела выразительные отклики и у нас: ей отнюдь не устраивали пышных приемов, но не было и наивного ханжества перед нею, непризнания за нею силы там, где она у нее была. И она выпала из прежних скреплений общины, сословия, семьи, брака, и она тоже имела свою относительную поэзию только что приобретенной сво­боды— чувственность как таковая или эрос как таковой несет в себе и нечто мертвое, как это свойственно любой жизненной силе, отъединившейся от остальных и незаконно самодовлеющей, но на первых порах здесь есть и шевеление поэзии так как прежние связи перестали быть действительными, утратили свою духовную живость, и разрыв с ними есть благо. Уже у Пушкина в «Египетских ночах» вводится этот мотив свободной чувственности, а у Гоголя — в «Невском проспекте», в «Вие», в «Риме» он развит грандиозно и двояко — и как страшная пагубная сила — сила разрушения, и как соблазительная красота. Гоголевская тема течет дальше по русской литературе — к Тютчеву, к Толстому, к Достоевскому, к Горькому, наконец, к символистам. Важно отметить ее у Толстого, Запад очень стоит на том, что Толстой наивный патриарх, пропустивший мимо всю современную культуру, ее психологию, ничего не взявший от них. В «Анне Карениной» осуждение страсти как таковой идет через понимание, что она может значить, если ей предшествует такой духовный быт, как с Алексеем Александровичем Карениным, например, фальшивый от самого основания. Анну попросту продали в свое время молодому губернатору, ее духовная связь с Карениным — связь за деньги. И отсюда у Толстого вся сила ее чувственного романа с Вронским — он по крайней мере бескорыстен. В толстовском романе переданы силы свобод­ной чувственности не менее выразительно, чем в «Тангеймере» или в «Изольде» Вагнера, его западного современ­ника, освещение Венерина грота присутствует в романе Толстого, но безмерное превосходство Толстого в том, что он знает место и последнюю цену вещам, для западного художника казавшимся абсолютными. Через это испытание Венерина грота проходят все герои Толстого — и Кити, для которой неотразим Вронский, и Левин, подпадающий под влияние Анны, и Пьер, влюбленный в Элен Курагину, и Наташа, влюбленная в Анатоля, оно для них обязательно, оно на время отделяет чувственные пережи­вания, дает сознание их с тем, чтобы не идти на ложные духовные союзы или отвергнуть старые, если они были ложны. Но у Толстого горе тем, кто на этом останавли­вается и только этим кончает. Бедствие современной моральной культуры, по Толстому, в том, что не только старые формы семьи и брака, но и более новые — буржуаз­ные — одинаково негодны, и поэтому чувственность держится в стороне от других связей жизни, чтобы сохранить себя, остается одна, и это делает ее силой трагической, «дьяволом», как в одном из поздних рассказов Толстого.

У Достоевского в «Карамазовых» в сущности сходная, тема Гоголя — Толстого: здесь, как обычно в семейном романе, генеалогия символична, и происхождение трех братьев от Федора Павловича, старого фавна, это и какое-то наследство, переданная братьям острота жизни - талант, и родовое проклятье, которое им надо отвести.

На Западе было замечено иными писателями особое русское — героическое — отношение к злу современной жизни, готовность испытать его на себе, отнесясь к нему без предрассудков, двинуться навстречу злу, исследование его, не жалея себя, в зле содержатся новые направления жизни, и к ним нельзя соблюдать равнодушие. Несколько метафизически это выражено в романе Томаса Манна» «Волшебная гора». Говорит госпожа Шоша, русская женщина с французской фамилией, она объясняет на фрацузском Гансу Касторпу, что такое русская мораль, «Нравственность? Тебе это интересно? Так вот, нам кажется, что нравственность надо