О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

Стефан Цвейг хорошо писал о западноевропейском буржуазном идеале счастья и о русском к нему отношении. «Раскройте любую из пятидесяти тысяч книг, ежегодно производимых в Европе. О чем они говорят? О сча­стье. Женщина хочет мужа или некто хочет разбогатеть стать могущественным и уважаемым. У Диккенса целью всех стремлений будет миловидный коттедж на лоне при­роды, с веселой толпой детей, у Бальзака — замок, с титулом пэра и миллионами. И, если мы оглянемся вокруг, на улицах, в лавках, в низких комнатах и в светлых залах — чего хотят там люди? — Быть счастливыми, довольными, богатыми, могущественными. Кто из героев Достоевского стремится к этому? — Никто. Ни одни. Они нигде не хотят остановиться, — даже в счастье. Они всегда стремятся дальше, все они обладают „горячим сердцем", которое приносит им мучения. К счастью они безразличны, равно­душны, и к довольству, и богатство они скорее презирают, чем желают его».[99] Стефан Цвейг склонен к выводу, который обычно делают европейцы, что русские вообще пренебрегают счастьем, что русские исповедуют культ страдания. Это недальновидная теория. Русские отвергают дворянское, буржуазное, привилегированное счастье, но это от предвосхищения счастья более полного, подлинного и прочного. Идея островов и островков счастья и поэзия, которая так сильна над европейцами, у нас никого не соблазняла, у нас предвиделось счастье для всех и счастье, которое не боится открытого пространства. Идеал счастья у нас передвигается и меняет свой тип — у нас легко рас­стались с красотой дворянских домов, потому что это еще не последнее сказанье о красоте. Волшебные и райские сцены в Отрадном — лирические разговоры в буфетной, охота, святки — проходят у Толстого на неспокойном фоне: Николай Ростов нежен с Соней, а между тем имущественные делa семейства Ростовых, собственно, уже разлучили обоих, в Наташе шевелится тот дурной хаос, который проявит себя очень скоро в истории между ней и Анатолем Курагиным. У Толстого под поэзией обнару­живаются грубые и страшные слои непокоренной прозы, в поэзии, как бы она ни была приманчива, нет ничего окончательного. Русские поэты всегда зовут в прозу — к новым и более глубоким завоеваниям ее, к росту сил поэзии, к возрастающей характерности ее в этих завоеваниях. Из рассказа Чехова «В ссылке» можно вычитать, каков русский поэтический идеал. Двое ссыльных: один хвалится, что он отрезал себя от жизни, от потребностей, от людей и так сберег себя, создал себе «остров», он траву ест, к траве приучился и потому держится; другой живет хлопотно и тревожно, не жалеет себя, жену выписал в ссылку, пострадал на этом, сейчас возится с опасно больной дочерью, оброс жизнью, и все это ему недешево дается, первый осуждает его, но у Чехова он прав, этот второй. В его жизни есть сияние, потому что жизни он не боится, он расширяет свою жизнь, бросается в опас­ность, и ему вынется с несчастьем также и счастье, ко­торое не снилось сохраняющим себя.

Для Толстого «борьба за жизнь» — главный источник поэтических чувств, развития их и обновления. Поэтому он всюду твердит и напоминает, что не у праздных людей, а у трудового народа художник может найти содержание для своего дела — и бесконечное содержание. Одни из его последних рассказов «Ягоды» держится на этой мысли: показано, как пуста и некрасива жизнь дачников, покупающих ягоды у крестьянских ребятишек, и как полна и интересна жизнь этих маленьких сборщиков ягод в лесу, проза у покупателей, поэзия у продавцов-производителей.

В «Анне Карениной» быт Константина Левина и представлен как счастье. Толстовское и русское здесь то, что очень скоро вскрывается неполнота этого счастья. У Левина как будто есть все — и семья, и труд, и успех в труде, и жизнь физическая, и жизнь ума, и все-таки он тоскует и ощущает свою жизнь неудающейся. Поэти­ческий идеал Константина Левина, каким он стал, каким он осуществился до сих пор, укладывается в общеевро­пейский тип обеспеченной и внутренне свободной личной собственности, свободной в том смысле, что человек в ней есть мера всех вещей, что он управляет собственностью, а не она им. Левин спохватывается, что счастье его индивидуалистично, что он со своей семьей стоит отдельно от других людей, не существует сообща с ними, семья сама по себе тоже один из видов индивидуализма.

Русское искусство более чем какое-либо было внимательно к материальному быту людей, к тому, как материальный быт строит изнутри человека и наполняет eгo, у нас психологический роман Толстого, Тургенева и До­стоевского, лирическая поэма Некрасова, даже музыкаль­ная драма Мусоргского — это по основам своим роман, поэма, драма реальных отношений. И высшая поэзия материального быта для нас в том, насколько он создает глубокое и полное общение людей, в русском искусстве в сущности нет мистической, идеальной «соборности», даже славянофилы искали для своего коллективного идеала опоры в формах крестьянского землепользования. И так как у нас бродила идея этого высшего быта, соеди­няющего материальными условиями людей духовно, то все эти общеевропейские идеалы свободной, личной, трудовой собственности, идеалы вольного землепашца-одиночки или опрятно и богато живущего джентри, близкого к этому землепашцу, не имели для нас ничего самодовле­ющего, были только намеком, подлежащим более высокому развитию, и за идеалы эти, какими они были даны в своей исторической форме, у нас не цеплялись.

Константин Левин тоскует, потому что материя его быта и поэзия его быта индивидуалистические.

Стоит сравнить имущественную тему — «бальзаков­скую», как она поставлена у Достоевского и у самого Бальзака, чтобы выяснились национальные отличия. У Бальзака герой жаждет богатства и власти через богатство, чтобы окончательно оторваться от людей, получить безусловную независимость. «Бедные люди» Достоевского грустят о своей бедности, потому что она выключает их из общества, делает их стыдливыми одиночками, материальное для них — условие общественного, они похожи на тех участников старинных общин, которые дорожили материальным блаженством только потому, что оно делало их вкладчиками в жизнь общины, участниками в ее гражданской жизни и в ее культах.

У Толстого в стиль входит разбор того, что связывая или разделяет людей, каждая материальная