О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

глубоко нуждается. Русская манера обращаться с поэзией напоминает о тех радужных рыбках, голубых, золотых и серебряных, которых рыбаки доставляют окутанными в морские травы и водоросли, иначе краски гаснут и человеку не узнать, какие краски у рыбы-султанки.

Проза дает поэтическому явлению развитие, оно останавливается, если не захватывает новые земли прозы, если оно не может уцепиться за них. Замечательна идео­логия любви у больших наших художников. Еще Страхов говорил, что романы Толстого не о любви, а о семье. Семья у Толстого — обрастание любви реальностью труд­ной жизни, необходимой для любви, для ее роста и со­хранения. «Анна Каренина» — история женщины, кото­рую судьба заставила отделить страсть от быта, у кото­рой была семья без любви и любовь без семьи. Самое печальное, что узнает Анна — это превращение любви, оставшейся только любовью, в прозу особого рода, прозу мрачную и напряженную. Вся вторая половина романа — история страсти, которой дано питаться собою же, кото­рая не втягивает в свою область других интересов жизни, вырождается и умирает, не хочет признать своего умира­ния и искусственно борется против неизбежного своего конца. История Левина и Кити — в романе параллель Вронскому н Анне, норма для Анны и Вронского. Поэзия любви здесь сохраняется, длится, возрастает, так как во все вмешивается и в нее проникает проза семьи и хозяй­ства. В романе Толстого есть эпизод, который можно признать эстетической исповедью автора. Сергей Иванович Кознышев гостит у Кости Левина, своего сводного брата, летом в деревне. Костя сплошь занят по хозяйству, Сер­гей Иванович празден. Он любуется сельской красотой и делает о ней свои замечания, но Левин не поддерживает его. «Константин Левин не любил говорить и слушать про красоту природы. Слова снимали для него красоту с того, что он видел».[75] Для Левина природа есть область хозяйства, а также и красоты. Для Кознышева — это только красота, по Толстому-художнику, пустая и лишняя.

Русские писатели отдавали себе отчет, что «снятая красота» стоит в противоречии со стилем русской жизни и русского искусства. У Толстого западная, французская эстетика — эстетика разрядкой, эстетика, «снимающая» с жизни ее ценности, представлена иронически. Из этой области — французского стиля — и идея о «моей бедной матери» (ma pauvre теге) у m-lle Bourienne, идея, тро­гающая до слез эту французскую девицу, и тот проект воздвигнуть в Москве богоугодное заведение с надписью «Дом Моей Матери» (Maison de ma mere), которым Наполеон у Толстого предполагает расшевелить сердца моск­вичей. Когда Пьер случайно отводит выстрел от Рамбаля, французского офицера, тот бросается к нему со стилистическими формулами — «вы спасли мою жизнь» (vous m'avez sauve la vie), с предложениями дружбы и любви. Для Толстого тут всюду неуместны эти привычные для французов категории возвышенного — «материнство», «спасение жизни», «дружба — любовь» или независимые прекрасные сущности, в которые верят люди фрацузской культуры. Это категории, изъятые из общего течения жизни, поэтому не индивидуальные, нелепые, когда их со­поставляют с их действительным контекстом, умышленные и ложно претендующие на индивидуальное значение — почему моя мать непременно бедная мать, почему так важно, что император французов сын какой-то жен­щины, почему Пьер, поступивший почти машинально, — герой дружбы и любви??? — все эти иронические вопросы стоят за явлениями прекрасного и возвышенного, которое мерещится французам, героям «Войны и мира».

Тургеневский очерк «Смерть» в «Записках охотника» весь посвящен русскому уменью достойно и прекрасно умирать: будет ли это мельник, который, узнав. что с ним плохо, на той же телеге, на которой приехал к фельдшеру, спешит домой распорядиться, будет ли это старая барыня, которая велит священнику толковее читать над ней отход­ную и которая сама засовывает руку под подушку, чтобы

достать целковый, приготовленный для него. У героев Тургенева смерть не есть понятие курсивом, под рубри­кой высоких вещей, окруженное условным почетом, смерть одного шрифта с жизнью, неотделима от нее, даже от обыденности, от которой люди не отрекаются до последней своей минуты, так как она для них не вульгарна и нет внутренних мотивов считать, что развязку жизни может обесчестить вся рядовая история жизни, предшествовавшая ей, и поэтому отрывать развязку.

Обыденность — массовое, закономерное в человеческой жизни, а классический русский художник верит только эстетике, исходящей из закономерного, обыденностью он не пожертвует ради случайных эпизодов, как бы соблазнительны для литературы они ни были. Достоевский в «Дневнике писателя» внимательно следил за делом мещанки Корниловой. Та выбросила из окошка свою падчерицу — девочка спаслась, но Корниловой присудили каторгу. Достоевский не соглашался здесь увидеть драму с эффектами, он все искал обыкновенных мотивов для поступка Корниловой и нашел их: Корнилова не была петербургской Медеей, она была обыкновенная неплохая женщина, но, беременная, в болезненном раздражении, свойствен­ном ее состоянию, она и совершила свой поступок, неожиданный для нее самой. Достоевский рисует воображаемую сцену в пересыльной тюрьме, куда поместили Корнилову: «Корнилов, бьюсь об заклад в этом, будет ее навещать самым прозаическим образом, и, знаете, ведь почем знать, может быть, с этой же девчонкой, за окошко вылетевшей, и будут они сходиться и говорить все об делах самых простых и насущных, об каком-ни­будь там мизерном холсте, об теплых сапогах и валенках, ей в дорогу».[76] Для Достоевского такая развязка — без драмы и страстей — самая справедливая и благородная. Здесь нет фетишизма отдельного поступка, здесь не поступок, а целый человек нужен, здесь не собираются упразднять ради одного события целую прожитую жизнь. Быт одним событием не уничтожается, он имеет прежнюю свою силу, правдивую, способную излечить всякое зло. Быт, проза народной жизни — сила, в кото­рой есть добро и разумность, и поэтому хорошо, если она держит своих людей в своем владении. Достоевский по поводу Корниловых пишет с удовлетворением: «Одним словом с нашим народом никогда поэмы не выйдет, не правда ли? Это самый прозаический народ в мире, так что почти даже стыдно за него в этом отношении становится. Ну, то ли, например, вышло бы в Европе: какие страсти, какие мщения и при каком достоин­стве!».[77]

О поэзии и прозе как о явлениях реальной практики людей чрезвычайно важные замечания сделаны класси­ками марксизма. Энгельс говорил о руке художника, о том, какая длинная история стоит за свободой и все­могуществом этой руки. «Только благодаря труду, благодаря приспособлению к все новым