В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

К[ак]ая-то прошла над островом гроза

К[ак]ой-то правдой осени богатый

Люблю молчание на сей желанный лад

Настроила душа встревоженная зá день

Уж двинулась полоска у скамьи

Подарок осени спокойные полёты

Моей мечты узрели позолоту

На тонких копиях общественной решётки

Так радостно так жалобно так кротко

Об ограждении молился до семи

август 1922

Титульный лист тетради Поплавского 1922 г.

52

Последний снег над городом повис

Дерев суставы обозначил белым

И мысли хочется подняться ввысь

Над ноги промочившим телом

Но я-то знаю что сутул и мал

Я мимо дачной проходил решётки

И руки потные о брюхо вытирал

Узнав шаги невыносимо кроткие

А после глупости и прыгающий пальчик

Который кокаин к ноздре дрожа донёс

И робость делающая из мальчика

Полупомешанного и полуидиота

За красной глиной синяя стена

Что всё растёт сгорая при обороте

И ветер что в колючем проводе стонал

И ваш прокушенный и утомлённый рот

А там на гребне выеденном ветром

У бойниц греческого монастыря

Опять трагическая плиточка конверта

Что так опасно меж гранитов потерять

На длинном море вздувшемся и синем

Росли оранжевые глиной острова

Но ваша подозрительная голова

Всё шарила кругом зрачком косым

53

Всё человечество со счетов

Тебя одного приемлю

За тебя целовать готов

Небо и землю

Господи невозможно

Полному сердцу весьма

Себя передать не ложно

Хитростями письма

Словом привычным всуе

И неприлично звучать

Неистовствуя и урча

Не смогу не произнесу

Господи Солнце искусь

Зачем навалился небом

Разве я пойму обниму

Чудо с пятью хлéбами

Пять тысяч душ! Это

Моих скрежетало

Ты напитал их

Пятью часами красными хлебами рассвета

Пять утра посредине улицы

Меня не переедут но чудо

Самое большое большое вернулся

К нему Иуда.

54

Я так люблю у земляного вала

Забытый богом Сергиевский монастырь

Несли многоколенные кресты

Шестнадцать куполов больших и малых

Аллея первая так выметена чисто

Как будто ангелы там ежедневно ходят

И дом игуменьи где в верхней части

Иконописная и швейная находятся

Нетрудно мне найти четвёртую дорожку

И памятник на чьей блестящей по[ло]вине

Написаны отца фамилия и имя

Славянской вязью золотыми рожками

Здесь погребён восьмидесяти лет

Полковник гвардии и Божий раб Юлиан

Я беден [на могиле] высится бурьян

Уж от венка уж не оста[лось] следу

Давно говеть мы приезжали утром

При чёрных не приплюснутых сугробах[49]

Когда я встал последний раз у гроба

Похорошев он вытянулся мудро

Тогда наследник нескольких предметов

Что в обиход вошли бесследно и сломались

И только я да памятник остались

Свидетелями всего этого

В соседнем просеке служили панихиду

И рыжий дьякон хрипло подвывал

По ком-то кто оставил денег мало

Но семь детей подверженных рахиту

В нарядной комнате монахини Марии

Всё те же образа и несколько варений

Неделю всю они клопов морили

Ещё сушили на зиму коренья

Я старый сын отца ещё старейшего

Жуя не вынутую просфору

До остановки выбрал путь скорейший

По проходному шлёпая двору

Я знаю я пришёл недаром

Сюда впервые за 12 лет

Уже немного за вторым ударом

Осталось осеней прожить и мне

Сыновнее к истоку близко устье

Коллежский секретарь Димитриев Иван

Уж близок в Бозе от любови к устрицам

К поэзии и мягкому дивану

55

Ставшая родной мне Русь.

С. Либерман

Какой-то рок играет с нами,

Смотри! я облетел полмира,

И вновь пророческими снами

Мне снится хладная Пальмира.

И среди сборищ молча я

Мечтой лелею предков берег,

Где днесь всё та же толчея

И врозь текут Нева и Терек.

Родимое столпотворенье:

Как было тысячу годов,

Там каждый умереть готов

И потрясать столпы творенья.

Но все сдаются и живут,

Детей растят и деньги копят

И, слыша, как ветра ревут,

Семейные камины топят.

Откуда ж это? Впряжена

Давно разбойничья лошадка,

Культура, строгая жена,

Сидит, причёсанная гладко,

Какой-то рок играет с нами,

Смотри! я облетел полмира,

И вновь пророческими снами

Мне снится хладная Пальмира.

Берлин, декабрь 1922

56

Посвящ[ается] Тютчеву

Люблю я деревенские клозеты

Где остального мира мне не жаль

Где я читал помятые газеты

О нежное воспоминанье, жаль!

Окно являет подметённый двор

А далее пригорки и лощинки.

Ползут от напряжения морщинки

Я этот миг у Вас украл как вор

О мягкий кал на выступе не медли

Там мокрый мрак и тихий белый глист

Но на него упал пахучий лист

И я последние застёгиваю петли.

Париж 923

57

Среди трибун по скошенному стаду

Бежали мерно мы разгорячась

Подобные затравленному стаду

И мне казалось я умру сейчас

Но умирая можно ль побороть

Тупую боль в изнеможённом теле

Навстречу плыл дорожки поворот

Мы вдруг как сговорившись полетели

И добежав мы ходим у стены

Растёртые мучительным дыханьем

И одеваем медленно штаны

С усталой нежностью и чертыханьем