В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

Земля светла под снегом и тверда

Случайных ран давно закрыты зевы

1924

87

Тогда я подымался в горы

Иль снова возвращался в город

Тогда я был таким как все

Хотя я просыпался в зори

И к небу подымая взоры

Купался в молодом овсе

Но были между тем и этим

Года которые на свете

Неведомо родились как

Когда расстраивалось дело

И падало больное тело

С другими мёртвыми в овраг

Но снова прилетают птицы

Застенчивые как ослица

На нервов городском балу

И снова на гранитный остров

Я палкою вступаю острой

Не оцарапавши скалу

88

Прекрасно сочиняешь Александр

Ты мифы кои красят наши яви

Хоть ведомо бесплоден олеандр

Литературы и в судьбах бесправен

И слов нема как говорит народ

Чтоб передать как люба «Свора верных»

Поваднику безделий суеверных

Которым учишь Ты певцов народ

89

Я часто праздно говорил «люблю»

Возненавидев свой прекрасный отдых

Вот молоко но ах глотал я воздух

И пресыщался Господа хвалю

Любовь войдёт как кокаин в ноздрю

Свербя приятно и охолождая

Но сколько перетерпишь поутру

Ты к трезвости холодной сон прядая

Заря плывёт как наважденье злое

Рассветный гомон раздирает слух

Покинув непреложие земное

Борясь не хочет возвращаться дух

О помедли пред этим странным миром

Где лунный уксус жжёт и губит тень

Пока лениво не отпустит с миром

Пересыщения холодный день

90

О наводнение покрой его покрой

Сей город снов что не умеет плавать

Пусть спит спокойно позабывши славу

Красавица под водяной чадрой

Ничуть не перепуганы бедой

Скамьи плывут и кружатся как рифмы

Там в парке тонут каменные нимфы

Моя душа застигнута водой

Б. Поплавский. Портрет Висенте Уидобро. 1922–1923

91

Земную что забыла о боязни

Небесную что спит лениво в тьмах

Отпели хором мы в своих домах

И нет у нас уж никакой приязни

Коль смерть живёт взаправду в теремах

Труждаться верить нет занятья праздней

Не разделяем будни [мы] и праздник

Ах говорим луне и солнцу ах

Смирение ли это не скажу

Вернее ложь в свои уста вложу

Чтобы не выдать ей[51] проклято имя

Зелёная б осыпалась[52] листва

С земли воды скатилась голова

И кровью брызнуло бы света вымя

92

О. Каган

Была душа отчаянья полна,

Несбыточные плача сны земли.

Я вижу вдруг: от берега волна

Несёт игрушечные корабли.

Они ломали тоненький ледок,

Меняли курс, когда менялся ветер.

На круглый, круглый я набрёл прудок,

Кругом стояли старики и дети.

Но ох! среди игрушечного моря

Бежит фонтан, и под его струи

Корабль, ребёнку причиняя горе,

Роняет долу паруса свои.

И будет он беспомощен под хлябью,

Пока за ним, как и за нами, о,

Как и за теми, что пестрят над рябью,

Приходит тот, кто дал внаймы его.

93

Вино и смерть, два ястреба судьбы,

Они летают и терзают вместе.

Но лишена печали и мольбы

И гнева падаль, равнодушна к мести.

Бессмертен труп, но смертна плоть моя.

Они, летящие от сотворенья мира,

Едят его, об этом плачет лира,

Но далее ползёт небес змея.

Так над водами, ожидая падали,

Парят они, друзья и ужас муз.

Об этом знают все, кто на дороге падали

И поднимались, но не поднимусь.

Уж смертный холод обнимает душу,

Она молчит и ни одной мольбы.

Так преданную прекращенью сушу

Неслышно правят ястребы судьбы.

94

Я пред мясной, где мёртвые лежат,

Любил стоять, хоть я вегетарьянец.

Грудная клетка нежностию сжата,

Ползёт на щёки нестерпим румянец.

Но блага, что сжирает человек

Сего быка с мечтательной подругой,

Запомнит он потом на целый век,

Какою фауне обязан есть услугой.

Хотя в душе и сроден мне телёнок,

Я лишь заплакал в смертный час его.

Здоровый конь не тронет до сего,

Лишь кони умирающие конок.

Благословен же мясника топор

И острый нож судьбы над грудью каждой.

Ведь мы любви не знаем до тех [пор],

Как умирающий воскликнет: «Жажду!»

95

О струнной сети! нежность! о полон!

Я молод был и я пылал как сено,

Когда впервые ранил Аполлон

Меня, увы, не над брегами Сены.

Большая и богатая семья

Бранилась и не занималась мною,

И бесполезно школьная скамья

Меня терзала мудростью земною.

Но я в тригонометрии любви

Уже сдавал последние зачёты.

Пел нежный жар, пел нежный жар в крови,

И был у сверстников в указке и почёте.

В себя я верил, а теперь я верю ль.

Подруги ждал, теперь увы ли жду.

И, закрываясь аккуратно дверью,

Я забываю дружбу и вражду.

О струнной сети! нежность! о полон!

Я молод был и я пылал, как сено,

Когда впервые ранил Аполлон,

Когда, увы, не над брегами Сены.