Сквозь стужу - Алекс Войтенко

Я сам был зверем, который знает повадки охотника. Выбирая дорогу, старался идти по каменистым выступам и руслам замерзших ручьев, где запах человека быстрее выветривался из ледяного воздуха. Однажды даже рискнул и выбрался на зимник, где пробежал около сотни метров, и сошел с него, как только услышал позади себя звук работающего мотора, какого-то грузовика. Вновь взглянув на часы, вдруг обнаружил, что стрелка перевалила семичасовую отметку, и в лагере, наверняка уже начался переполох, связанный с моим исчезновением. Адреналин бушевавший в крови в первые часы забега, сменился усталостью. Каждый шаг давался всё труднее. Ноги наливались свинцом, а сознание начинало играть злые шутки: в шелесте ветра мне слышались голоса надзирателей, а в очертаниях сугробов мерещились фигуры преследователей. Я стиснул зубы, до боли в деснах. Свобода не была подарком — она была тяжким бременем, которое я добровольно взвалил на свои плечи.

Где-то в глубине леса ухнула сова, и этот звук, резкий и одинокий, вернул меня в реальность.Поправив лямку вещмешка, проверил, на месте ли наган, и снова шагнул в белую мглу. Я шел не просто прочь от колючей проволоки, я шел в неизвестность, где единственным законом была моя собственная воля, а единственным судьей, суровая якутская зима. Я знал, что впереди меня ждут испытания, по сравнению с которыми лагерный ад покажется детской игрой, но отступать было некуда. За моей спиной была смерть, а впереди, пусть призрачная, пусть опасная, но всё же жизнь.

К вечеру вымотался настолько, что готов бы упасть прямо там, где стоял в тот момент. Остановившись огляделся и заметил неподалеку раскидистую ель, нижние ветви которой были больше чем до половины запорошены снегом. «Наверняка под ними, я найду для себя, вполне укромное место для ночлега» — подумалось мне, и уже не рассуждая, юркнул к ее стволу, постаравшись просочиться между ветвей так, чтобы не потревожить снежный намет. Внутри действительно оказалось достаточно уютно, сухо, что немаловажно, и довольно тепло. Самые нижние ветви, оказались изрядно сухими, и я чтобы освободить себе немного пространства, обрубил их кинжалом от карабина Симонова. Затем сгреб в одну сторону насыпанные там еловые иголки, чуть расчистил место, и расчленив одну из ветвей на щепки, соорудил костерок, на который водрузил свою походную кружку, набрав в нее снега.

Пару раз добавив свежего снега, в итоге получил кружку кипятка, заварив себе чая, а пристроенная возле костерка банка американской тушенки, дала почти полкило, горячего свиного мяса. Одним словом, наелся я от души, даже немного оставив на утро. Потом разравняв еловые иголки, расстелил на них байковое одеяло, под голову положил вещмешок, укрылся майорской шинелью и спокойно уснул, сытый и довольный как никогда. Выспался я просто прекрасно. За ночь меня никто не потревожил даже случайным звуком, и к утру я чувствовал себя просто прекрасно. Воистину воздух свободы, действовал на меня благотворно. Разогрев остатки мяса в банке, и заварив на вчерашней заварке кипятка, плотно позавтракал, уложил вещмешок, забрав с собою и освобожденную банку из-под тушенки, решив, что на ее стенках, осталось достаточно много жира, и следующий бивак, принесет мне кружку, вполне приличного бульона. После чего, выбрался из-под елки, взглянул на солнце и сориентировавшись на местности, отправился дальше.

Вторые сутки пути превратились в бесконечную пытку. Тайга, казавшаяся поначалу лишь декорацией к моему побегу, начала проявлять свой истинный характер. Мороз окреп, превратив воздух в колючую взвесь, которая обжигала легкие при каждом вдохе. С каждым шагом, я чувствовал, как холод, словно живое существо, просачивается сквозь швы бушлата, пытаясь добраться до самой сути, до того тепла, что еще сохранялось в моем изнуренном теле. Вовремя не заведенные часы, остановились в самый неподходящий момент, и пришлось скорее ориентироваться по свету дня. Я конечно завел их вновь, поставив примерное время, но это скорее давало мне ориентир того сколько часов, я нахожусь в пути.

Погода окончательно испортилась, небо было свинцово-серым, а мох на елках, казалось рос со всех сторон, и определить направление движения было просто невозможно. Я двигался скорее по интуиции, стараясь держаться низин, где густой подлесок давал хоть какое-то укрытие от пронизывающего ветра. Мои движения стали экономными, почти скупыми, я больше не тратил сил на лишние жесты, каждое усилие было выверено, каждый шаг осознан. К полудню третьего дня, я наткнулся на старую, полузанесенную снегом охотничью тропу. Это была удача, граничащая с чудом, но я не спешил радоваться. Тропа — это не только путь, это и возможность для погони настичь меня быстрее. В какой-то момент мне что-то послышалось, и я замер, прислушиваясь. Лес молчал, но это молчание было натянуто, как струна. Где-то вдалеке, едва уловимо, прозвучал резкий, сухой треск ломающейся ветки. Это был не зверь. Зверь идет мягко, осторожно. Это был звук тяжелого сапога, наступившего на замерзший наст. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулким эхом в висках. Я осторожно повернув голову огляделся. Затем плавно, почти не дыша, опустил руку вниз отстегнул клапан кобуры, и достав из нее наган, проверил наличие зарядов в нем, и сунул его за пазуху, оставив ладонь лежать на рукоятке. Револьвер в этот момент, казался мне продолжением моей собственной руки, и единственной опорой в этом мире, где право на жизнь нужно было доказывать ежесекундно.

Свернув с тропы в чащу, пошел продираясь сквозь колючие лапы елей, которые хлестали по моему лицу, оставляя на коже тонкие, саднящие полосы. Я шел, не разбирая дороги, пока не азобрался на какой-то холм, где нашел небольшую расщелину в скалистом выступе, присыпанную снегом. Забравшись внутрь, затаился, сжавшись в комок. Здесь, в тесноте и полумраке, наконец позволил себе выдохнуть. Около четверти часа ничего не происходило, хотя некоторые звуки, доносящиеся до меня, говорили о том, что преследователи, прекрасно читают мои следы, и идут в мою сторону. Причем судя по их уверенности, сейф в кабинете начальства, пока еще не вскрыли, и потому преследователи были уверены, что самое многое, что может у меня быть, так это или обычный нож, украденный мною на кухне лагеря, или же заточка, сделанная из какого-нибудь ржавого гвоздя. У них же в отличии от меня имелось огнестрельное оружие, и значит он чувствовали себя, более чем уверенно.

Снаружи, совсем рядом, послышались голоса. Они были приглушенными, искаженными расстоянием и ветром, но я узнал бы этот тон из тысячи. Это была уверенность людей, привыкших распоряжаться чужими судьбами.

— След теряется, — донеслось до меня. — Ветер замел всё к чертям собачьим.