Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Я постоял минут пять, соображая, чем это можно заменить, и не нашёл ничем.

Тогда мы сели с Кузьминым на брёвнах, и он достал огрызок карандаша, и мы посчитали заново.

Выходило так. Конёк в темноте — надежда, а не работа. Западный скат внизу, от свеса до половины, кладут и в ветер: там человек стоит на настиле и не сидит верхом. Значит, вечером идём вниз и вширь, а конёк оставляем на утро. К рассвету ветер сядет; это знает всякий, кто ночевал в поле.

Мы переложили порядок работ и потеряли на этом полдня. Полдня из четырёх суток.

Тридцать первого ветер сел в шестом часу утра.

Конёк закрыли к десяти. Последнюю тёсину прибивал Кузьмин, и прибивал долго: она пошла с расколом, и ерш он переставлял трижды. Потом посмотрел на меня и сказал, что эту как уложенную считать не надо, положил он её криво.

Я записал её как уложенную.

В полдень крыша была закрыта вся.

Внизу, под ней, впервые с января было темно.

Цену я подсчитал в тот же день, и цена вышла такая.

Две лошади — Буланка и молодой Воронок — сбили холки: четыре дня возили лес с подъёма, а хомуты были те самые, на проволоке. Пестов увёл обеих и объявил, что до пятого числа они не работают, а после пятого он посмотрит. Осталось семнадцать рабочих.

Семенной вывоз со склада, который я назначал на тридцатое, не тронулся с места и переехал на вторую неделю апреля.

Кожа: из полутора кусков две ладони ушли на мех, и до хомутов дошло остальное. Шорника из Никольского привезли второго апреля — ездили за ним верхом, подводой в тот день не проехать было, — и он сидел за спиной у Пестова шесть вёрст и всю дорогу ругался. Работал он третьего и четвёртого. Девять хомутов перебрал все девять, четыре подшитых голенищем перекрыл заново, и, кончив, сказал одну фразу, которую я потом много раз вспоминал: «Хомут-то у вас, хозяин, не худой. Худой у вас конь, ему всякий хомут в мясо».

По накладным и расписке за ту неделю у нас ушло: кожа по разнарядке — шестьсот сорок, шорнику за работу — сто восемьдесят, гвоздей строительных сорок килограммов — триста сорок четыре, полосового железа на ерши и скобы — двести десять. Тысяча триста семьдесят четыре рубля при тысяче двухстах сорока в сейфе.

Сто тридцать четыре рубля разницы Клавдия Никитична закрыла, меня не спросив: железо взяли с отсрочкой до первой сдачи молока, и в книге это стоит отдельной строкой. Как она это устроила, я не понял ни тогда, ни после.

Третьего апреля, в субботу, я вывесил ведомость. Сорок девять фамилий.

* * *

Круглов приехал пятого, в понедельник, и приехал на два часа позже назначенного, потому что на девятой версте его подводу пришлось выпрягать и выводить.

Он ничего про это не сказал. Он вообще, войдя во двор, не поздоровался первым, а посмотрел на крышу — снизу, от ворот, — и стоял так с минуту, не глядя на меня.

За эту минуту я увидел свою работу его глазами и нашёл в ней четыре места, которых до тех пор не видел: свес над третьими воротами вышел короче остальных на ладонь, потому что там мы клали последними и берегли доску; два ряда на восточном скате шли волной, где легли на жердь, которую Кузьмин велел перебить, а перебили не до конца; и над западным углом торчал ерш, забитый не по месту и загнутый, — тот самый след спешки, который всякий мастер узнаёт в чужой работе с одного взгляда и который в своей замечает только тогда, когда рядом встанет посторонний.

Потом он попросил зайти внутрь.

Внутри было темно, тепло и кисло, коровы стояли своим порядком, и он прошёл по проходу до конца, до дальних ворот, и всю дорогу смотрел вверх, ступая медленно и без нужды не оглядываясь по сторонам, и по этой походке было видно, что человек делает такую работу не первый год и знает, что торопиться в чужом дворе не следует, потому что тогда придётся возвращаться.

Я знал, что он смотрит. Свет через щели виден только изнутри и только в такой день, когда снаружи серо, а внутри темно, и если крыша закрыта плохо, то она стоит вся в белых нитках, и никакими объяснениями этих ниток не убрать.

Ниток было три. Две у восточного свеса, одна над третьими воротами.

— Три, — сказал Круглов, выйдя.

— Три. Две сегодня закроем. Третья над воротами: там надо переставить жердь, это до среды.

Он достал из планшета акт сорок девятого года и развернул его на крышке ящика с песком.

— Читаю. «Крытый соломой по стропилам в два ряда». У вас тёс.

Вот этого я не предусмотрел ни разу за восемь дней, и понял это ровно в ту секунду.

— Соломы нет в колхозе. Ни клока. Её съели зимой. Крыть было нечем, кроме тёса, и тёс мы взяли свой.

— Я не спрашиваю, почему. Я спрашиваю, что мне писать.

— Пишите, что видите.

— Я и напишу, что вижу. — Планшет он не закрыл. — Только вы поймите, что я пишу не про вашу крышу. Я пишу про постройку, под которую выдана ссуда. Если я напишу «материал не соответствует акту», это будет верно и это уйдёт дальше, и дальше сидят люди, которые вашего двора не видели.

Клавдия Никитична расстегнула полушубок и достала папку.

— Накладная на гвозди. Накладная на железо. Разнарядка райпотребсоюза на кожу и расписка шорника. Протокол правления от двадцать восьмого марта с решением о разборе обшивки кладовой и с расценками. Акт на списание ста сорока тёсин из наличия и восьмидесяти двух с кладовой. Всё за эту неделю, всё подписано, всё с числами.

Она положила это стопкой, ровно, и рядом ничего не сказала.

Круглов перебрал листы. Он не читал их, а именно перебирал, глядя на верх каждого, и я в первый раз увидел, как этот человек делает что-то быстро.

— Хорошо, — сказал он и достал свой бланк.

Написал он так — я потом видел копию: «Постройка восстановлена по назначению. Кровля тесовая, выполнена силами колхоза, материал собственный, документы приложены. Использование по назначению не прекращалось».

Последняя фраза была не про крышу. Она была про то, что коровы в этом дворе стояли и зимой, и в феврале, и всё это время,