Целина от нас не убежит - Арсений Громов

В воскресенье работали полдня. Половину воскресенья у бабы в апреле стоит дороже целого буднего дня, и я это знал, и всё равно поставил, и Настасья Прокофьевна мне про это ничего не сказала, а это у неё хуже, чем если бы сказала.

Одиннадцатого к вечеру и двенадцатого с утра дошли до двери, до сорок девятого.

Тут веялку останавливали четыре раза. Решето забивалось не куколем даже, а слипшимся комом: нижние мешки от двери отсырели снизу, и зерно в них взялось коркой в палец толщиной. Корку разбивали руками, и она пахла тем самым погребом, и всё, что было под коркой, шло почти целиком в отход.

Мешок номер сорок один дал отхода больше половины.

Я стоял и смотрел, как его вешают. Груня назвала весовщице цифру, весовщица переспросила, и Груня повторила, не оборачиваясь ко мне.

Двенадцатого к полудню кончили. Считали три дня, вышло четыре с половиной.

Тридцать один центнер отхода стоял у стены отдельными мешками, шестьдесят два места, и Лыков, пришедший смотреть, прошёл вдоль стены и посчитал их вслух, тыча пальцем, и досчитал до конца, и ничего не сказал, и ушёл.

Три центнера из этих тридцати одного были не отход, а зерно с корки, которое можно было бы смолоть и скормить, и мы его отобрали отдельно, и Клавдия Никитична записала его третьей строкой, и в этом месте её книга стала точнее моей головы.

* * *

Правление собралось двенадцатого вечером.

В правлении на стене висит доска — обычная классная доска, привезённая из школы в сорок седьмом, когда школе дали новую, и на ней мелом писали то, что надо было видеть всем. С первого марта на ней стояло: «Семян 402».

Клавдия Никитична положила на стол две книги и сводку по весам.

— Триста семьдесят один центнер, — сказала она. — Отхода тридцать один, из них три на фураж. Сходится с весовым журналом, я проверила дважды.

— И ещё, — сказала она. — Мелом на доске я вам напишу что угодно. А в книге тридцать один центнер сам не убудет. На это нужен акт на списание, и в акте надо написать, отчего убыло.

— Отход при очистке.

— Отход при очистке, — повторила Клавдия Никитична. — Хорошо. Тогда следующий вопрос, и я его задам сейчас, чтобы не задавали мне. Отход этот появился при очистке или он лежал в этом складе пятый год и всё это время числился зерном?

В правлении стало тихо.

Она была права, и права нехорошо. Акт на списание — бумага короткая, но у неё есть свойство: она объясняет не только сегодняшний день. Если написать, что тридцать один центнер оказался сором, то из этого выходит, что сором он был и в прошлом году, и в позапрошлом, и что все эти годы фонд в отчётах стоял завышенным на эти самые тридцать один центнер. Подписав такую бумагу, я подписывал не про себя.

Подписывал я про Сомова.

Про Сомова, у которого в декабре взяли три ведомости и по которым до сих пор нет решения; про то, что бумаги из этого правления уходят теперь в район и там их читает человек с портфелем на два замка.

— Пишите так, — сказал я. — «При полном прогоне семенного фонда через веялку и ручную переборку выделен отход — тридцать один центнер, в том числе три центнера фуражных. Прогон проведён впервые с момента засыпки». И всё. Ни слова про то, чего мы не мерили.

Клавдия Никитична записала и подняла глаза.

— «Впервые с момента засыпки» — это тоже про кого-то.

— Это про склад.

— Ладно, — сказала она. — Пусть будет про склад.

— И последнее, — сказала Клавдия Никитична. — По расценке выходит пятьдесят три трудодня с половиной на шестнадцать человек. Работали четыре с половиной дня. Это по три четверти трудодня на человека в день.

Кузьмин поднял голову.

Расценку я ставил под три дня. За три дня вышло бы по одному и с небольшим, то есть по-людски. За четыре с половиной вышло по три четверти, и виноват в этом был не мешок и не баба на решёте, а тот, кто считал, что фонд прогоняется в три дня.

— Переписывать не будем.

— Я и не предлагаю. Я докладываю.

— Настасья Прокофьевна двадцать восьмого марта мне сказала: перепишешь задним числом — она мне это при всех скажет. Она права была тогда, права и сейчас. Расценка объявлена до работы. Пусть стоит как объявлена.

Лыков ничего не сказал. Он вообще в этом месте ничего не сказал, и это было хуже всего.

Помолчали.

— Стирать будем? — спросила Дарья Пахомовна.

Кузьмин провёл пальцем по кромке стола.

— Погоди. Напишем триста семьдесят один — завтра уже не объяснишь, что недостающее ещё ищем.

— А найдём? — спросил Пестов.

Кузьмин руки не убрал.

— Может, найдём.

Настасья Прокофьевна поправила платок.

— До завтра цифра не убежит.

Груня стояла у двери со списком тех, кто работал на очистке. Пестов заметил её первым.

— Аграфена Павловна, правление идёт.

— Я список принесла.

Она положила лист на край стола. В нём было шестнадцать фамилий.

— Им завтра что показать? — спросила она. — Четыреста два?

Никто не ответил.

Я взял тряпку, стёр четыреста два и написал триста семьдесят один. Крупно. Под пальцами мел переломился, и вторую единицу пришлось дописать обломком.

Лыков дождался, пока я отойду от доски.

— В Осташине прочтут так: при Сомове было четыреста два, при Ветлугине стало триста семьдесят один.

— Прочтут.

— Тогда не говори, что не предупреждали.

Я положил мел на выступ доски.

Клавдия Никитична подняла обломок и ниже написала:

640

Между двумя числами осталось пустое место. До потребности не хватало двухсот шестидесяти девяти центнеров. Клавдия закрыла ведомость и села.

Десятого числа, в субботу, я вывесил ведомость выработки — вторую подряд. Пятьдесят три фамилии, и шестнадцать из них были те самые, с решёт, и против каждой стояло, сколько мешков перевешено.

Доска с семенами висела отдельно, и путать их я не собирался: одна показывала, что люди сделали, другая — чего у хозяйства нет.

Глава 6

«Очередь на весну»

Четырнадцатого я сосчитал зёрна на блюде.

Взошло