Целина от нас не убежит - Арсений Громов

В складе этого зерна лежало восемьдесят шесть центнеров.

Я сидел над четырьмя блюдами часа полтора и понимал, что столбик, который в апреле сошёлся до центнера, только что перестал сходиться.

Считать надо было так. Хорошее зерно сеешь как положено. Плохое, если хочешь получить с него поле, сеешь гуще — иначе по клину пойдут проплешины, и ходить мимо них тебе всё лето. Насколько гуще — этого я в точности не знал и знать не мог; я взял всхожесть, разделил и накинул сверху столько, чтобы на сотню зёрен, которые взойдут, площадь вышла та же.

Выходило, что восемьдесят шесть центнеров сорок третьего блюда закроют вдвое меньше земли, чем закрыли бы хорошие.

Земля от этого никуда не девалась.

Я взял карту клиньев, написал в правом углу «28.IV» и стал переставлять.

Первым в окно шёл дальний клин под овёс — там песок, там надо рано. Вторым Заречье, третьим Сухой лог, четвёртым Гарь. Восемьдесят шесть центнеров сорок третьего блюда я поставил на Заречье, потому что Заречье у нас лучшая земля из ярового клина, и если уж сеять слабым зерном, то по хорошей земле: слабому всходу нужна не жалость, а рыхлая тёплая почва.

Лён в этот счёт не входил вовсе. Льняной клин в тридцать шесть гектаров стоял в годовом плане с прошлой осени, отдельной культурой и отдельной строкой, и сеять его полагалось после зерновых, своим сроком. Сеяла их полевая бригада, как сеяла всякий год, — одним участком, одной записью, без всяких звеньев и без отдельной книги, потому что звеньев у нас тогда не было и заводить их я не думал.

Гуще сеять — дольше сеять. Сеялка идёт та же, а высевает больше, и заправлять её надо чаще, и подвозить чаще.

Я пересчитал машинное время трижды.

В первое окно, с первого по четвёртое, всё не помещалось. Не помещалась последняя делянка Сухого лога, двадцать два гектара.

Я вписал её в клетку после второго окна, то есть после десятого, и, вписав, посидел ещё минуту и приписал сбоку карандашом: «Лыкова, Мокеева, Дарьины». Так у нас называли по бабьим звеньям, кто на каком куске обычно работает, и я это приписал не для памяти, а чтобы не забыть, кому в глаза смотреть.

Первого мая машина пришла в семь утра.

Первое мая в Кулигах в тот год не гуляли. Красный флаг на правлении Клавдия Никитична вывесила сама, в шестом часу, до того как все ушли в поле, и он там висел весь день над пустым двором.

Трактористом на нашем клину поставили Акима Прохоровича Шумкова.

Я узнал об этом накануне вечером, от Гречко, по телефону из сельсовета, и сказал «хорошо», и положил трубку, и минут пять после этого ничего не делал.

В марте я предлагал Гречко отдать Шумкова на целину вместо Миши. Гречко отказал, и отказал по делу: за Шумковым лежал невыясненный материал. Но предлагал-то я, и знали об этом двое: Гречко и я. Из этих двоих Гречко болтать не станет.

Приехал он на своей машине, поставил её у края, обошёл, посмотрел на сеялки и первое, что сказал, было:

— Семена где? — Он даже не поздоровался.

— Подводы идут.

— Идут — это не «здесь».

Он был прав. Подводы шли от склада четыре версты, и первые две пришли к половине восьмого, а машина стояла с семи.

Пестов приехал на третьей и сразу увёл меня в сторону.

— Егор Кузьмич. Так не пойдёт.

— Что именно не пойдёт?

— Четыре версты гружёным туда, четыре порожняком обратно, и так весь день. Это восемь вёрст на круг, а кругов надо шесть. Сорок восемь вёрст под грузом за день. Я тебе к вечеру сдам двух, а завтра трёх.

— Что предлагаешь?

— Перепряжку на полдороге. У Косого моста ставим двух свежих. Пришла гружёная — меняем, эта идёт назад пустая и отдыхает.

— Людей на это где взять?

— Двоих. Подростков. Они всё равно на подноске стоят.

Считать тут было нечего, и я согласился, и потерял на этом двоих с подноски и выиграл лошадей.

Не всех. К вечеру четвёртого Пестов увёл Гнедого и рыжую кобылу, у которой я так и не запомнил клички, потому что Пестов звал её просто «рыжая». Обе не пали и не заболели: обе просто встали. Лошадь, которая встала, — это лошадь, которая четыре дня ходила гружёной и больше не идёт, и уговаривать её бесполезно.

Мешки районной ссуды пришли со своими метками — химическим карандашом по мешковине, номер и буквы. Клавдия Никитична завела на них отдельную страницу и считала их отдельно, не в общий расход, а строкой, и в поле их складывали особняком, и сеяльщицы, которым эта отдельность была совершенно ни к чему, всё же не смешивали.

— Двести десять надо будет отдать тем же весом, — сказала она мне на второй день. — Не тем же зерном, тем же весом. И осенью кто-нибудь спросит, откуда мы знаем, что двести десять, а не сто девяносто. Вот эта страница и ответит.

К вечеру четвёртого первое окно кончилось.

Посеяно было: дальний клин весь, Заречье всё, Сухой лог без одной делянки. Двадцать два гектара стояли невспаханными, и на карте против них у меня был карандашный крестик.

* * *

Пятого, шестого и седьмого машины у нас не было.

Работали конно, всё, что можно было конно.

Пятнадцать лошадей в силе. Две вышедших. Две сеялки.

Вставали в четыре. Первая упряжка выходила в половине пятого. Вторая в десять. Третья после трёх.

Пятого к обеду Пестов остановил вторую.

— Эту не пущу.

Он показал, и показывать долго не пришлось.

Хомут был из четырёх старых, подшитых голенищем. Шорник перекрыл его по старой основе. Под левой клешнёй кожа взялась складкой. Под складкой наливалось.

— Никанор Ильич. У нас три дня.

— У тебя три дня. У ней шея одна.

Тут и вышло то, ради чего, как я теперь думаю, всё это затевалось ещё в марте.

Расценка висела на втором гвозде с двадцать восьмого марта. В ней стояло: платят за сделанное.

Не за выход. Не за день. За сделанное.

Значит, бабы при этой упряжке теряли не заработок. Заработок шёл с той пары, на которую их переставят.

Платили бы за выход — остановленная упряжка стала бы для них