Целина от нас не убежит - Арсений Громов

возникший от двух ушедших на восток машин, распределён не поровну и не может быть распределён поровну: его нельзя размазать тонким слоем, потому что машина, поделённая между двумя хозяйствами, теряет полдня на переезд, и, разделив её трижды, ты получишь не три хозяйства с работой, а полторы. Поэтому график и сделан так, как сделан: кому-то дают целиком, а кому-то по кускам, и вопрос только в том, кто именно окажется в тех, кому по кускам, и на этот вопрос лист отвечает прямо, без всякой дипломатии, потому что в нём написаны номера, а номера не умеют быть вежливыми.

Ни у одного хозяйства в мае нет непрерывного окна длиннее четырёх суток. У девяти из одиннадцати нет непрерывного вовсе.

— У меня непрерывного нет, — сказал я.

— Ни у кого нет, кроме двоих. Те двое — с озимым клином, у них сроки жёстче, и я их поставил первыми, и объяснять это тебе, я надеюсь, не надо.

— Не надо.

— Тебе я даю два куска. — Он повёл пальцем. — Первое — четвёртое мая. Потом восьмое — десятое. Между ними пятое, шестое и седьмое — не твои.

— А чьи?

— Никольского и Кирова. У них дальний клин, туда машину гнать полдня, и гонять её туда-сюда через день я не стану.

Я посмотрел на эти три клетки.

Пятое, шестое, седьмое мая. Трое суток посреди сева, в которые в хозяйстве не будет ни одной машины и вся работа встанет на семнадцать рабочих лошадей, из которых две ещё в апреле сбили холки.

— Пал Палыч. Переставьте наоборот. Дайте мне сначала три дня, потом четыре.

— Нет.

— Я не про очередь. Я про то, что в первом куске я подниму зябь и пущу культиватор, а в трое суток без машины бороновать и сеять конно я успею только по поднятому. Если поднятого не будет, эти трое суток пропадут целиком.

Гречко послушал.

— Логично, — сказал он. — И невозможно. Потому что если я тебе переставлю, у Кирова сдвинется дальний клин на трое суток, а у него там песок, и он высохнет. Ты сейчас просишь ровно то же, что просят все: чтоб график сошёлся об кого-нибудь другого.

Он был прав, и мне это было очень неприятно.

— Тогда я распишусь.

— Распишись.

Я расписался в графике за оба куска, и он выдал мне копию, писанную от руки, и на копии стояли те же числа.

Про Гарь я спросил уже в дверях: восемнадцать гектаров на дальнем клину, которые надо было засеять отдельно и в тот же срок, что и всё.

— Гарь пойдёт по общему порядку, — сказал Гречко. — Когда дойдёт очередь до вашего дальнего клина, тогда и пойдёт. Отдельной строкой я её ставить не буду, и не проси.

— Я и не прошу.

— Просишь, — сказал он. — Ты уже полгода просишь одного и того же: чтоб к тебе относились как раньше. Раньше кончилось в марте.

Домой я ехал и считал трое суток.

Считал я их и так и этак, и всякий раз выходило, что они не помещаются, а не помещаются они потому, что конная работа в мае устроена не как одна работа, а как четыре разные, идущие одновременно и требующие лошадей в одни и те же часы: боронование по поднятому, чтобы не потерять влагу, — это дело срочное и откладывается хуже всего; сев двумя конными сеялками, каждая на пару; подвозка семян со склада на клин, потому что на телеге на весь день семян не увезёшь и ходить придётся дважды; и подвозка воды и людей туда же, на четыре версты, а без воды в поле человек работает три часа, а не двенадцать.

Я расписал эти четыре работы по часам и по парам, как расписывают наряд в мастерской, и сложил.

Выходило двадцать две лошади.

В хозяйстве числилось двадцать восемь голов, рабочих из них семнадцать, а в полную силу, после апрельской возки леса и после того, что сказал про хомуты никольский шорник, — пятнадцать.

Пять коней взять было негде.

Я перебрал всё, что перебирают в таких случаях, и перебрал не наспех, а за два вечера с тетрадью, потому что дело это решалось не находчивостью, а тем, чтобы честно закрыть все двери и остаться с той единственной, которая не закрывается.

Взять у соседей нельзя: у соседей в те же дни то же самое, и Гаранин, которому после уборки я должен вернуть семена зерном, а в сентябре — отработать подводами, первым же и откажет, и откажет справедливо. Купить не на что и не у кого: лошадь весной не продают. Оставить две сбитые холки в работе нельзя, потому что через неделю их станет четыре, и тогда я потеряю не пять коней, а девять, и потеряю до осени. Свести четыре работы к трём — то есть отказаться от подвозки воды и людей — можно ровно один день, а на второй в поле выйдут не двенадцать человек, а восемь, и я приду к тому же концу с другой стороны.

Оставалось одно, и додумал я это уже не сам, а с Пестовым, и додумывали мы это в мае, когда стало поздно считать и надо было ехать: держать на полдороге вторую пару и менять уставших на ходу.

Но это тоже не бесплатно. Перепряжка требует двоих человек, стоящих на дороге целый день, и взять их можно только с той работы, где они уже стоят.

Я расписал в тетради ещё одну страницу — кого откуда снять, — и ни одна строка на ней не была хорошей.

И вот с этой страницей, где всякая строка была плоха по-своему, я и вошёл в май.

Глава 7

«Сев без хозяина машины»

Четыре блюда стояли у меня на подоконнике в правлении, и на каждом лежала мокрая тряпка, а под тряпкой — сотня зёрен.

Двадцать первого я их сосчитал. Двадцать восьмого, перед выходом в поле, пересчитал ещё раз, потому что первому счёту не поверил.

От стены, пятьдесят второй год: восемьдесят восемь.

Середина, пятьдесят первый: семьдесят четыре.

От двери, второй заход сорок девятого: шестьдесят один.

От двери, первый заход: сорок три.

Сорок три — это значит, что из каждой сотни зёрен, которые ты положишь в землю, пятьдесят семь в ней и останутся. Не пропадут даром — их