Целина от нас не убежит - Арсений Громов

прежнему годовому плану, одной строкой в акте, как сеяли их и в прошлом году, и в позапрошлом. Ничего нового постановление в эту землю не добавляло. Оно добавляло другое: то, что осенью за этот клин можно будет получить деньги, каких за него до сих пор не получали.

Деньги были мне нужны, как воздух.

Долг банку, который не убавится сам. Шесть тысяч четыреста первым взносом к пятнадцатому февраля. Двести шестьдесят девять центнеров возврата натурой. И семьсот восемьдесят центнеров, начисленных людям за пятьдесят второй и пятьдесят третий и не выданных, — долг, о котором в Кулигах не забыл ни один человек.

Лён был единственная строка в моём году, из которой могли выйти живые рубли.

Аграфену Павловну я встретил у поворота на клин. Она шла с поля, с мешком щавеля, и остановилась, потому что я остановился.

— Читали? — спросил я.

— Мне читали.

— Что скажете?

Она поставила мешок.

— А что говорить. Хорошо, если заплатят.

— Заплатят по качеству. Значит, надо взять качеством.

— Значит, надо, — согласилась она.

И вот тут я и сделал то, за что мне до сих пор неловко: я стал ей объяснять. Я сказал, что если тридцать шесть гектаров довести руками, не смешивая, и сдать хорошим номером, то это будет столько-то, и что этого хватит и на банк, и на людей, и что я всё посчитал.

Она слушала не перебивая. Дослушала до конца.

— Стлище где?

— Что?

— Тресту стелить где будете. Со всего клина.

Я молчал.

— Под расстил берут луг ровный, с отавой: трава мелкая и густая, и чтоб не мочажина. У нас такого луга под Малиновкой девять гектаров, за старицей ещё гектаров пять, и всё. На весь ваш клин стлища не хватит, если разом. Значит, стелить будете в три приёма, и первый ляжет в августе, а последний — в сентябре, и вылёживаться они будут в разную погоду.

— Тереблением справимся?

— Теребить будем руками. Машины у нас на лён нет, а если и дадут, всё равно межи и углы руками. — Она посмотрела на меня спокойно. — Тридцать шесть гектаров руками — это, Егор Кузьмич, всё бабское население с середины августа и до дождей. И картошку в это же время копать.

Считать после этого мне было нечего.

Я посчитал гектары и деньги, а не посчитал того, чем гектары превращаются в деньги: рук, дней и мест, где эта треста будет лежать три недели.

— Покажите клин, — сказал я.

Мы прошли на льняное поле. Всходы стояли ровные, редкими такими зелёными иголками, и по ним было видно, что взошло хорошо.

— Смотрите. — Она повела рукой. — Вот овраг. От него до дороги — двенадцать. От дороги до межи с Заозерьем — двенадцать. И за оврагом двенадцать. Три куска, и они не равны только на бумаге. По земле они разные: за оврагом суше, у дороги пыль, а средний лучше всех.

— И стелить с них надо порознь.

— И стелить порознь, и теребить порознь, и в один ворох не валить. — Она подняла мешок. — А будете валить в один — получите одну цифру на всё, и никто вам потом не скажет, где вышло хорошо, а где плохо.

Она пошла, а я стоял на меже и думал, что вторую половину этой фразы я в апреле уже слышал, слово в слово, от неё же, только тогда речь шла о зерне.

* * *

Два дня между полем и правлением я потратил на то, чтобы найти в этой затее дно, и дна не нашёл.

Считал я так. Если закреплять людей за участком, то за каким и на какой срок; если давать норму, то от чего её считать — от площади, от веса или от того, что примут; если платить за конечное качество, то как быть, если качество испортит не работник, а погода, и кто это будет решать. На каждый из трёх вопросов у меня выходило по два ответа, и оба были плохи, и выбрать между ними, сидя за столом, было нельзя, потому что выбирать надо было не рассуждением, а тем, что скажет человек, которому потом за это отвечать.

Вот тогда я и понял, зачем нужен второй разговор, и понял, что первый разговор с ней я провёл неправильно: я пришёл объяснять, а надо было прийти спрашивать.

Правление собралось в пятницу, четырнадцатого, вечером.

Я положил на стол три вещи: газету, полевой акт от десятого мая и лист с расчётом, переписанный набело после разговора у поворота, — то есть уже не тот, что я вёз из сельпо.

Я положил полевой акт поверх газеты и провёл на обороте две черты.

— Тридцать шесть гектаров уже посеяны, девятого и десятого. Новых гектаров не будет. Предлагаю разделить счёт: три участка, три будущие партии. Соломку и тресту до приёмки не смешивать.

Кузьмин придвинул лист.

— Поле уже одно. Что ты теперь делишь?

— Людей, работу и то, что примут осенью.

Лыков расправил шапку на колене.

— Деньги когда?

— После сдачи. В ноябре.

— А людям?

— По годовому расчёту. В феврале.

Лыков загнул на ладони май и февраль, не досчитал пальцев и положил руку на шапку.

— Девять месяцев. А за два прежних года ещё не отдали.

Я оставил эту строку без ответа.

Дарья Пахомовна взяла мой список.

— Двенадцать человек с полевых не дам.

Она вычеркнула три фамилии. Возле каждой назвала работу, которая без неё встанет: картофель, ферма, свой огород при двух малых детях.

— Девять, — сказала она. — И ни одной сверху.

Так в списке осталось девять. Три работы, на которые я рассчитывал, остались без людей и закрылись только в июле.

Настасья Прокофьевна газету отодвинула.

— Здесь про звенья нет.

Я дал ей выписку из постановления тридцать первого декабря сорокового года. Она прочла дату, место про звено внутри бригады и раздельный учёт, затем передала лист Клавдии.

— Номер и дату в протокол. Одной газеты мне мало.

Клавдия записала источник. Дальше спорили уже не о праве создать звено, а о девяти людях и трёх отдельных книгах.

Стожаров приехал назавтра с районной сводкой. В ней стояла строка: «прибавка площади посева льна-долгунца в связи с постановлением, га».

— Сколько? — спросил он.

— Прочерк.

— По району таких строк будет две.

— Лён