Целина от нас не убежит - Арсений Громов

— Потому что Тихоновы у меня втроём: мать и две девки. Ты мать на лён, а девок на картошку. Они у тебя обе в первый же день окажутся там, где мать.

— Это в правилах не записано.

— Это в людях записано. Ты хоть трижды напиши.

Спорили мы часа полтора, и правы были все. Мой список был правильный по работе и неправильный по жизни, и в конце концов вышло так: восемь семей я разводить не стал, а четыре развёл, потому что там развели бы и без меня.

С Груней вышло иначе, и вышло серьёзно.

Она смотрела список молча, водя пальцем сверху вниз, и остановилась на середине второй колонки.

— Зыкову вы мне зачем поставили?

— Пелагею? Она у нас лучшая на льну. Прошлый год теребила больше всех.

— Больше всех, — согласилась Груня. — Я с ней не пойду.

Пелагея Зыкова была баба лет сорока пяти, сухая, злая на работу, из тех, кого в деревне уважают и не любят. Работала она действительно лучше всех и знала это.

— Объясните, Аграфена Павловна.

— Я объясню. Только вы её сперва позовите.

Позвали. Пелагея пришла, встала у притолоки, руки под фартук.

— Пелагея Кузьминишна. — Груня закрыла список. — У нас в звене будет книга. Каждый вечер, при всех, я пишу, кто чего сделал. Кто сколько связал, кто сколько прошёл. И читаю вслух. Пойдёшь на таких условиях?

— А зачем вслух?

— Затем, что осенью деньги будут по книге.

Пелагея подумала, и подумала долго.

— Не пойду. Я, Аграфена Павловна, работаю тридцать лет, и меня ни единожды не считали. Чего я сделала, то видно и так. А чтоб меня каждый вечер объявляли, как в школе, — этого мне не надо.

— Не надо — иди на картошку.

— И пойду.

И пошла в тот же день.

Я сидел и смотрел, как из льняного звена уходит лучшая работница колхоза, и молчал, и молчал по той причине, что вмешиваться тут было не во что.

Груня отдала мне список назад.

— Вы, Егор Кузьмич, наверное, думаете, что я дура.

— Не думаю.

— А зря не думаете, стоило бы. — Она села. — Она одна за двоих делает. Мне её жалко упускать, и звену от этого хуже. Только если я её возьму, у меня в книге через неделю будет так: все по норме, а Пелагея как получится, потому что её же не проверишь, она обидится. И через месяц книга моя будет никому не нужна, и первой её перестану уважать я сама.

Дарья Пахомовна, сидевшая рядом, хмыкнула и записала Зыкову себе.

— Мне на картошке книга тоже будет.

— Будет, — согласилась Груня. — Только у тебя картошка в земле лежит, её никто не украдёт и не перепутает. А у меня треста в трёх местах, и одна другой на вид как родная сестра.

Составы записали в тот же вечер.

Лён — девять человек, звеньевая Лобанова. Картофель — четырнадцать, звеньевая Гущина. Кормовое — семеро, звеньевой Пестов, при нём вся конная работа и сенокосные делянки.

Три книги я раздал трём разным людям и в четвёртую, свою, записал только, кому какая ушла.

* * *

Инвентарь делили девятнадцатого, в амбаре.

Опись читал Кузьмин. Читал он её так же, как в марте Гречко читал опись комплекта, и я это отметил про себя, и не сказал.

Мотыг сорок одна. Из них исправных двадцать девять.

Грабель конных двое. Обе исправны.

Телег шесть. Исправных четыре. Пятая без обода, шестая с расшатанным передком.

Вёдер девятнадцать. Из них с течью четыре.

Кос двенадцать. Отбитых восемь.

Серпов сорок. Считали дважды: первый раз вышло тридцать восемь, второй сорок, и два нашлись у Мокеевой в сарае.

Весы одни, амбарные.

На весах и встали.

— Мне весы нужны на стлище. Каждую партию вешать при съёме.

— А мне на подвале. Картошку я тебе на глаз считать не буду.

— Так и я не буду.

Помолчали все трое.

— Вторых весов в колхозе нет. И купить не на что.

— Тогда как делить будем?

Тут надо было решать, и решать быстро: за спиной стояли двадцать человек, и всякое решение при них становилось правилом.

— По очереди. Весы стоят в амбаре. Кому надо — берёт под запись. В книге амбарной пишем: кто взял, когда, когда вернул. Обе подписи — того, кто берёт, и того, кто отдаёт.

— А если понадобятся обоим разом?

— Тогда спорят между собой и решают сами. Не решат — решает бригадир, не решит бригадир — правление.

Телеги пошли легче: четыре исправных на три звена, четвёртая общая, и на неё завели тот же порядок.

— Четвёртую пиши за льном.

— А почему за льном?

— Потому что у меня стлище в двух вёрстах, а у Дарьи подвал во дворе.

Дарья посмотрела на неё.

— На покос я её всё равно возьму.

— Возьмёшь под запись.

— Под запись возьму.

Так, между прочим, и родилась передаточная тетрадь, которую у нас потом четыре года вели, и которая за четыре года не решила ни одного спора, а просто сделала так, что споры стали короткие.

Мотыги закрепили так: девять — за льняным звеном, четырнадцать — за картофельным, шесть — за кормовым. Пестов мотыги не брал: седьмым у него считался он сам, а его работой были лошади. Запасных не осталось. Двенадцать негодных отложили Нечаеву на переделку.

Всё это заняло часа три, и часа два с половиной из них было бы не нужно, если бы в колхозе были вторые весы.

* * *

Двадцать второго, в субботу, на стене правления прибавилось два листа: к поимённой ведомости встали расценки и правило.

Про ведомость надо сказать отдельно: тут был подвох, которого я сперва не увидел. Три звена завели три своих книги, и в этих книгах пошли свои записи, свои нормы и свой счёт. Через месяц такого счёта человек, работающий на льну, легко мог бы выпасть из общего колхозного учёта: у него всё записано в звеньевой книге, а в общей ведомости против его фамилии пусто. Клавдия Никитична это увидела раньше меня и поставила условие, которое мы записали тем же вечером: каждую субботу звеньевые сдают свои записи, и всё, что в них есть, переносится в общую поимённую ведомость, одну на весь колхоз. Звено считает своё отдельно. В общем