Целина от нас не убежит - Арсений Громов

четырнадцатого мая работало так, как работают люди, которым назначена цифра: без разговоров и без веры. Двадцать четыре гектара они посадили в срок и посадили хорошо, гребень к гребню, и Дарья гоняла их за всякую пропущенную лунку, и ни одна баба за две недели не сказала мне ни слова про базу — ни хорошего, ни худого. Молчание это я в мае принял за согласие и был им доволен, и вот теперь оно оказалось единственным, чем они могли ответить, потому что спорить с цифрой, которую поставил председатель, в Кулигах никто не станет: спорить с ней бесполезно, а обидеться на неё можно один раз и надолго.

— Пров Данилыч. Дайте сутки.

— Дам, — сказал Лыков. — Землю не убирай, она пусть постоит.

Земля простояла на подоконнике до вечера следующего дня, и все, кто заходил в правление, на неё смотрели, и человек шесть спросили, что это. Я каждому отвечал одинаково: три лопаты с трёх участков.

* * *

Правление собралось в понедельник, тридцать первого, в шесть вечера, во дворе, потому что в комнате было душно и оттого ещё, что мне хотелось, чтобы это слышали не только семеро.

Народу пришло человек сорок.

Начал я без предисловия: предисловие тут только повредило бы.

— Четырнадцатого мая мы утвердили правило дополнительной оплаты. Базы звеньям ставил я. По льну я взял базу из расчёта по земле и по людям. По картофелю взял из районного плана — тысяча девятьсот двадцать центнеров. Это ошибка, и ошибка моя. С этих гектаров за последние три года брали тысячу двести десять, тысячу четыреста шестьдесят и девятьсот восемьдесят. Тысячу девятьсот двадцать оттуда взять нельзя.

Помолчал.

— Предлагаю базу картофельного звена снизить до тысячи четырёхсот. Это выше среднего за три года и ниже районного плана. Районный план от этого никуда не денется, и отвечать за него буду я, а не звено.

Спросили из толпы, кто будет отвечать за разницу.

Разница между районным планом и новой базой — пятьсот двадцать центнеров. Я сказал, что отвечать за неё буду я, и сказал, что это значит на деле: если осенью соберём меньше плана, объясняться поеду я, и в сводку пойдёт недобор колхоза, а не звена, и в книге звена этих пятисот двадцати не будет ни в каком виде.

— А если соберём больше тысячи четырёхсот? — спросила одна из картофельных.

— Тогда доплата по правилу. Как у льняных.

— А если больше тысячи девятисот?

— Тогда доплата и по правилу, и сверх плана, и я вам её выпишу с удовольствием.

Тут в толпе засмеялись, и смеялись недобро, но засмеялись, и это было первое, что за весь вечер прозвучало по-человечески.

Голосовали. Единогласно, что случалось у нас редко и что мне, признаться, не понравилось: единогласие — вещь ленивая. За два дня до того, на льняном поле, Груня сказала мне между делом, что бабы её звена голосовать будут за снижение и что просить их об этом не надо, — и я тогда обрадовался, а теперь думаю, что радоваться было нечему: они голосовали не за Дарью, а за то, чтобы через год их собственную базу тоже можно было поправить.

Дальше пошло главное, и главным оказалось не голосование.

Клавдия Никитична принесла лист, и мы стали описывать участки.

Описывали предметно, иначе и нечем было: лаборатории у нас не имелось, агронома в тот день тоже, а до августа ждать никто не собирался.

Записали так. По каждому участку: глубина пахотного слоя, мерянная лопатой и линейкой в пяти местах, среднее из пяти; есть ли камень и с какой глубины; как стоит вода после дождя и через сколько уходит; сколько брали с этого участка в пятьдесят первом, пятьдесят втором и пятьдесят третьем. Ни одного мудрёного слова, ни одного показателя, которого нельзя проверить лопатой.

На это ушло два вечера.

Мерили при звеньевых, на всех трёх участках, и первый же замер показал, зачем это нужно делать вместе. На картофельном мы копнули в пяти местах, и в двух из пяти слой вышел лучше, чем говорил Лыков: две четверти, без камня. Дарья тут же сказала, что эти два места она и сама знает, что там раньше стояла рига и что земля там жирная от золы, но их всего с полгектара, и в среднем это ничего не меняет. Мы записали и то и другое: среднее из пяти замеров и отдельной строкой — что два места лучше прочих и что они у бывшей риги.

Груня на своём поле, наоборот, показала место, где слой тонкий, и потребовала, чтобы его тоже записали.

— Зачем? — спросил я. — Оно вам во вред.

— А чтоб осенью не говорили, что у меня всё поле хорошее.

Подписали лист четверо: три звеньевых и я.

— Копия? — спросила Клавдия Никитична.

— Две. Одна в дело. Вторая Прову Данилычу.

Лыков поднял голову.

— Мне зачем?

— Затем, что через год кто-нибудь скажет, что мы это описание задним числом переписали. И тогда вы достанете свою и положите рядом.

Он взял копию, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, и не поблагодарил, и я этому был рад: если бы он поблагодарил, вышло бы, что я сделал ему одолжение, а я исправлял свою же ошибку.

Он только сказал:

— Ты пойми, я не против звеньев.

— Понимаю.

— Я против того, чтоб их через год прикрыли из-за такой вот дури. Их и так прикроют, если будет за что.

Стожаров приехал третьего июня, в четверг.

Он приехал по другому делу — сверять июньские сводки по кормам, — и про правление узнал во дворе, от первого встречного, — в деревне такие вещи узнаются во дворе.

В правлении он сел, разложил свои бумаги и спросил как бы между прочим:

— У вас, я слышал, звенья?

— Звенья.

— И бригада?

— И бригада. Звенья внутри неё, бригадир не сменён, наряды идут через него.

— Основание?

Я достал выписку — ту самую, из довоенной подшивки, — и положил перед ним.

Он прочитал её всю, не торопясь. Прочитав, положил обратно и ничего про неё не сказал, и это молчание я понял так, что основание он проверять поедет отдельно и в другом месте.

— Правила ваши покажите.

Я показал: решение от четырнадцатого, поправку от тридцать первого, описание участков.

Он прочитал и это, и на описании задержался дольше всего.

—