Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Спорили минут десять. Не о том, кто прав, а о том, как считать впредь.

Постановили: писать по отработанному, а вышедших не считать вовсе. Обе книги исправили в тот же вечер, и обе исправила не Клавдия Никитична, а сами звеньевые, каждая свою, при другой.

В общую ведомость двести тридцать два часа пошли только после этого.

По дням вышло так: десятого двенадцать, одиннадцатого тринадцать с половиной, двенадцатого по мокрому семь с половиной, тринадцатого пятнадцать, четырнадцатого до трёх часов ещё двенадцать.

Всего шестьдесят гектаро-проходов за пять дней.

Тридцать шесть было по площади. Шестьдесят — по проходам, потому что две ближние прошли дважды, а дальнюю один раз.

Кончили четырнадцатого, в понедельник, к трём часам.

Две ближние делянки прошли по два раза. Дальнюю, за оврагом, — один раз, потому что времени на второй не осталось.

Она так и осталась хуже двух других: реже, ниже, засорённее. Это было записано в книге пятого июня, до всякой работы, и в тот же вечер записано ещё раз, после.

Этот долг стоял в двух книгах.

Вечером, часу в девятом, ко мне пришёл Пестов. Он не сел и шапку не снял.

— Егор Кузьмич. Небо видал?

Небо я видел. Оно с обеда стояло высокое, чистое, без единого хвоста на западе, и ветер шёл ровный, северо-восточный.

— Видал.

— Четыре дня, — сказал Пестов. — Может, пять. Больше не будет.

— Ты к чему?

— К сену, — сказал он. — Мне надо семь.

Глава 12

«Четыре сухих дня»

Косить начали восемнадцатого, в пятницу, с четырёх утра.

Спорили накануне, до полуночи. Спор был короткий по существу и длинный по разговору.

Лугов у нас три. Ближний, за околицей. Средний, у старицы. И дальний, за Гарью, четыре версты.

Трава на дальнем лучше всех. Она там ложится в валок тяжело, стоит выше пояса, и в хороший год с него берут почти столько же, сколько с двух других вместе.

Я хотел дальний.

— Не пойдёт.

— Почему это?

— Вывозка.

Он объяснил в три фразы, и объяснение было такое.

Скошенное сено сохнет двое суток, если ясно. Потом его надо взять. С ближнего берут за полдня. С дальнего — сутки, потому что четыре версты туда и четыре обратно, а подвод у нас на всё про всё восемь.

Четыре сухих дня. Два на сушку, полтора на вывозку с ближнего. Впритык.

С дальнего — не выходит никак.

— А если оставить сохнуть и вывезти после дождя?

— Тогда оно сгниёт, — сказал Пестов. — Мокрое сено в валке горит за трое суток. Сгорит на месте, и ни возить будет нечего, ни жалеть.

Я стоял и считал.

Трава на дальнем лучше на треть. Может, на половину. И вся она пропадёт, если небо соврёт.

Трава на ближнем хуже. И она будет в сарае.

— Ближний.

— Ближний, — согласился Пестов.

Тут надо признаться в одном. Мне это решение далось трудно, и далось трудно не оттого, что я жалел траву, а оттого, что без малого за четыре месяца председательства я привык считать, что правильное решение — это то, которое даёт лучший результат. А тут выяснилось, что правильное решение — это то, которое даёт худший результат наверняка вместо лучшего с погодой.

Разница между этими двумя правилами и есть всё хозяйство.

Косили косами и одной конной косилкой.

Косилку эту Нечаев чинил три дня и починил в ночь на восемнадцатое. Она у нас с довоенных лет, и главная её беда — пальцы: их семнадцать, а запасных не было ни одного. Нечаев сковал четыре.

Косилка идёт быстро и берёт широко. Только по кочковатому она не идёт вовсе, а ближний луг у нас кочковатый по краю.

Значит, так: середину машиной, края руками.

Косцов вышло девять. Косят с четырёх до девяти, пока роса. По росе коса идёт, по сухому — рвёт.

Из девяти пятеро — старики. Косить умеют все, а хорошо косят немногие: коса берёт не силой, а тем, чтобы вести её от бедра и не поднимать пятку.

Первым идёт лучший. За ним второй, уступом в два шага. Так до последнего.

Порядок этот не для красоты. Если задний пойдёт вровень, он положит валок на чужой прокос, и оба валка потом не разберёшь при гребле.

Первым у нас шёл Савелий Иванович. Ему шёл семьдесят третий.

Я вышел на третий день и встал шестым. Продержался до половины седьмого, потом отбивал косу дольше, чем нужно, и на этом кончил.

Отбивают на бабке, молотком, и звук у отбивки такой, что по нему за версту слышно, кто отбивает первый раз, а кто сороковой.

К девяти отбивают косы и расходятся до пяти вечера.

С пяти опять косят.

Гребли и ворошили бабы, весь день, без росного перерыва. Ворошить надо дважды: в полдень и часа в четыре, иначе низ валка остаётся сырым и в стогу пойдёт греться.

Людей вышло тридцать три. Девять косцов, шестнадцать на гребле и ворошении, восемь на подводах.

Из этих тридцати трёх шесть — от Дарьи.

Отдавала она их в четвёртый раз за месяц, отдавала молча и, отдав, подошла и сказала одно:

— Часы пиши. Как в июне.

— Запишу.

— И срок мне назначь.

Срок я назначить не мог: сроки на возврат назначала она сама, по правилу, которое они с Груней завели три недели назад и в которое я не входил.

— Назначишь сама.

— Тогда ладно.

Девятнадцатого и двадцатого стояло сухо и ветрено, и сено сохло быстро, быстрее обычного.

Двадцатого начали возить.

Подвод было восемь: четыре исправные майские, две за месяц починил Нечаев, ещё две на три дня взяли под расписку с подворья.

Возили с четырёх утра и до темноты, восемью подводами. Чтобы подвода не стояла, две пары навивали на лугу, две принимали у сарая, и пустой воз сразу шёл обратно. Двадцатого сделали шестьдесят одну ездку. Двадцать первого — семьдесят две. К четырём часам двадцать второго — ещё пятьдесят семь.

Ездка устроена так. Подвода идёт на луг порожняя. Двое навивают, один на возу утаптывает и вяжет бастрыком. До сарая полторы версты. Там скидывают, и один остаётся в сарае метать.

Метать в сарай труднее, чем стоговать в поле. В поле мечешь наружу и видишь стог. В сарае мечешь под крышу, в темноте, и место кончается раньше, чем сено.

Метал Никанор