Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Овёс к тому дню стоял в трубке, местами начинал выметывать, и по всему полю было хорошо видно, что вырос он неровно.

Я повёл Гринберга к тому месту, где он вырос лучше всего.

Место это я знал наизусть, потому что ходил туда с мая. Оно лежит в средней части тринадцати гектаров, там, где взлобок понижается к оврагу и где зимой навоз ложился гуще, потому что подводы туда сворачивали и там разгружались чаще. Овёс там стоял выше пояса, ровный, тёмный, и стебель был толстый, и метёлка обещала полную.

Гринберг постоял, посмотрел и пошёл дальше.

— Илья Аронович.

— Да?

— Вы не будете это смотреть?

— Буду. Вместе со всем остальным.

Он посмотрел туда, куда я его повёл, потом на дальний край полосы.

— Начнём с выбранного вами места — и получим выбранный вами ответ. Пойдём поперёк. Точки назначим до счёта.

Точек он назначил по шесть на каждую полосу.

Мерили до половины третьего.

Устроено это было так, и устраивал не я. Гринберг прошёл каждую полосу поперёк, от межи до межи, отсчитывая шаги вслух, и через равное число шагов вбивал колышек; колышков вышло по шесть на полосу, и стояли они не там, где ему хотелось, а там, куда попадал счёт, и в двух местах попали в такую дрянь, что я не выдержал и сказал об этом, и он ответил, что именно потому и хорошо.

В каждой точке клали на землю рамку — две планки, сбитые под угол, — и считали внутри неё стебли. Потом брали высоту в трёх местах рамки, складным аршином, и записывали три числа, а не одно.

Учётчики шли следом. Один считал вслух, второй писал, потом менялись; и всякий раз, когда один называл число, второй его повторял, прежде чем записать, и за четыре часа это повторение сделалось таким привычным, что к обеду его повторяли уже все, включая меня.

Считали стебли на квадрате, промеренном рулеткой, и высоту брали в трёх местах квадрата, и всё это писали два учётчика в две тетради независимо друг от друга, чтобы потом сличить.

Числа вышли такие, что радоваться было нечему и огорчаться тоже.

На удобренной полосе овёс шёл гуще и выше прочих, и по средней высоте она была лучшей из трёх; но разброс между шестью точками у неё был вдвое больше, чем у любой другой, и худшая точка дала едва больше половины лучшей. Такая полоса, если считать по одному месту, покажет что угодно: подойди к оврагу — и она в полтора раза лучше соседей, отойди к верхнему краю — и она им ровня, а в одном месте и хуже.

Отдельно записывали то, чего в тетради не предусматривалось: полёгшие места, проплешины и всё, что не овёс. Для этого Гринберг завёл на каждой странице поля, и поля эти к обеду оказались исписаны гуще, чем сам счёт, и там-то, в полях, и стояло всё, что мы к вечеру узнали.

На пяти гектарах без навоза стояло ровно и небогато, и разброс между точками был самый малый из трёх, и я, глядя на эти шесть чисел, подумал впервые за лето, что ровность сама по себе есть свойство, о котором в отчётах не пишут, а зря: с ровного поля ты знаешь, что возьмёшь, а с пёстрого не знаешь до самых весов.

На соседних пяти, отвальных, стояло почти как на пяти без навоза, чуть лучше в двух точках из шести и чуть хуже в одной.

Учётчики сличили тетради у меня на глазах. Разошлись они в двух точках из восемнадцати, и оба раза не в счёте стеблей, а в высоте, и оба раза разница была в вершок. Пересчитали, записали среднее из двух.

Лыков всё это время ходил за нами и до самого обеда не проронил ничего. За обедом, разломив хлеб, он произнёс одну фразу:

— Значит, всё-таки мерите.

Я не понял и переспросил.

— Мерите, а не смотрите. Я думал, приедет учёный человек, походит по хорошему месту и напишет, что хорошо.

А сорняк лежал не там, где я его высматривал.

Готовился я, признаться, к обратному. Я всю весну готовился к тому, что мне предъявят сорняк на невспаханных полосах: это первое, что говорят всякому, кто не вывернул пласт, и говорят справедливо, потому что оборот заваливает семя вглубь и оттуда оно не всходит.

А вышло, что хуже всех заросла удобренная полоса.

Не на четверть хуже. Втрое.

Осот, лебеда, марь, и полосами — там же, где овёс стоял гуще, то есть в тех самых местах, куда зимой сворачивали подводы.

Я стоял над этим местом и не понимал ровно ничего.

— Илья Аронович. Отчего?

— Оттого, что вы возили навоз со двора. Прямо со двора, зимой, не выдержав его.

— И что?

— Свежий навоз тоже сеет. — Он присел и разгрёб ладонью землю. — Скотина съела сорную траву, а часть семян вышла живой. В куче навоз греется, там их остаётся меньше. Ваш из двора ушёл прямо в поле.

— У нас его вывозили сразу, потому что двор было не разгрести.

— Я знаю. Я не в упрёк. Я объясняю, что вы видите.

И вот тут я и понял, во что мы с этой Гарью упёрлись, и понял окончательно, и понимание было холодное.

Тринадцать гектаров навоз получили. Пять не получили. Обе полосы обработаны одинаково — без оборота. Значит, разницу между ними даёт навоз, и только он: и прибавку в росте, и сорняк.

А способ обработки сравнивать не с чем. Потому что единственное поле, вспаханное иначе, — соседнее, отвальное, — навоза тоже не получало, но оно ещё и лежит на другом месте, с другой историей, и что там от способа, а что от места, не скажет никто.

— Значит, про способ мы ничего не узнаем.

Гринберг выпрямился и отряхнул ладони.

— Кое-что узнаем. Только не то, что вы хотели.

* * *

Протокол писали четырнадцатого, за столом в полевом стане, втроём: Гринберг, я и Лыков.

Я разложил зимний черновик. В первой строке стояло: «проверка системы обработки почвы без оборота пласта на дерново-подзолистых почвах хозяйства».

Гринберг зачеркнул слово «системы».

— Его не будет.

Я потянул лист обратно. Он удержал угол карандашом и подчеркнул три числа: тринадцать, пять и ещё пять.

— На тринадцати навоз.