Целина от нас не убежит - Арсений Громов

выходило по четырнадцать часов, потом стали работать в две смены. Дёрн там такой, что лемех садится за смену и точат его через день; корни идут с треском, и трещит так, что за мотором слышно. Он написал, что к первому июля нарезал четыреста шестьдесят гектаров, и приписал: «Егор покажь эту цифру Пал Палычу, пущай посчитает».

Прошлый год у него был четыреста двенадцать. За весь сезон.

Про эту цифру он написал дважды: один раз в строку, другой раз на полях, обведя её рамкой. И просил показать её Гречко.

Больше он за четыре страницы не попросил ничего — ни денег, ни посылки, ни чтобы кому-нибудь что-нибудь передали. Только это: покажи цифру. В марте его взяли по приложению к разнарядке, где против его фамилии стояла выработка за пятьдесят третий год, и он с того дня жил с мыслью, что уехал не сам, а по бумаге, в которой значился первым. И вот он прислал новую цифру, чтобы её увидел тот, кто читал старую.

Дальше три четверти страницы шло про запчасти, и это было самое живое место во всём письме, потому что тут он говорил своими словами и по именам.

Пальцев нет. Вкладышей нет. Ремней вентиляторных нет и не было ни разу с апреля, стоят на самодельных, из транспортёрной ленты, и они рвутся через два дня. Одну машину раскулачили на три, и он написал, какую именно и что с неё сняли, и перечислил семь позиций подряд, и на седьмой у него кончилась строка. Мастерской у них нет. Ремонтируют под открытым небом, на площадке, которую сами же выровняли; над ямой поставили навес из горбыля, и под этим навесом помещается один мотор и два человека, а если дождь, то один.

И там же, в этом перечне, стояло единственное место, где он меня благодарил:

«А вороток твой тут один на всю площадку. Ходит по рукам, ей-бо. Я на нём напильником свои буквы набил, а то уведут».

Про людей он написал в конце третьей страницы.

Никита Сазонов работает на прицепном, здоров. Сергей Плахин здоров тоже, и жене его кланяется. Всеволод Гущин в мае болел и лежал в райцентре восемнадцать дней, потому что на точке фельдшера нет и врача нет, и возили его туда полтора часа на полуторке. Из их землянки к июлю уехали двое, оба не наши, и он назвал их по именам и по прежним местам, и добавил, что зла на них не держит и что «тут не всякий может, тут выходит по-разному».

А про машины было пять строк, и стояли они между землянкой и людьми, безо всякого отдельного места, как ставят то, что для пишущего давно решено.

«Машины наши обе на ходу. Двадцать восьмая тянет лучше, у тридцать первой греется на длинном гоне. В апреле приезжал человек из области и переписывал номера в книгу совхоза, и наши переписал, я сам при этом стоял и держал ему фонарь. Про то чтобы обратно тут разговору нету. Ты, Егор, если считал на них, то не считай».

Я прочитал эти пять строк раз, потом другой, потом прочитал их вслух — не для матери, а потому что глазами они не давались.

«Ты, Егор, если считал на них, то не считай».

Он и не думал, что сообщает новость. Для него это было делом апреля, стёршимся за три месяца, — так, между прочим, поминают старую починку.

Четвёртая страница была снова про хлеб. Хлеб у них поспевает в августе, первый, и ссыпать его некуда, элеватора нет и складов нет, и тока делают прямо на земле, обкашивают, ровняют и трамбуют. Он написал, что ему это не нравится, и написал почему: «земля возьмёт низ, а верх возьмёт дождь».

И подпись.

«Твой друг Михайла Дроздов».

Заявления он не упомянул.

Он просил меня в марте, у крыльца, забрать его заявление из личного дела, и я тогда не ответил ни да, ни нет, потому что права такого у меня не было и объяснять это ему было незачем. За четыре страницы и четыре месяца он не спросил ни разу. Только в самом конце, после подписи, стояла приписка мелко: «Матери моей скажи что я тут сам».

Я вышел во двор.

Во дворе было темно, и я постоял у поленницы, а потом пошёл к загородке и сказал Нюркиной курице слезть с жерди, потому что жердь качается. Курица слезла. Я вернулся, и мать уже дочитывала письмо сама, шевеля губами, и, дочитав, сложила его по тем же складкам и положила под солонку — туда же, откуда я его взял.

* * *

Двадцатого я сел с тетрадью.

Тетрадь эту я вёл с марта, и на странице против двадцатого марта было записано в две строки: два ДТ-54, номера двадцать восемь и тридцать один, отправлены. А ниже, моей рукой, стояла приписка: вернуть к уборке.

Я эту приписку зачёркивал дважды. Первый раз в апреле, второй в июне, и оба раза не зачеркнул — провёл над ней карандашом и не довёл линию до конца. Не знаю, что я тогда себе говорил.

Клавдия Никитична пришла в десятом часу с книгой нарядов.

— Что считаем?

— Уборку.

Считали до обеда.

Зерновой клин к машинной уборке — двести сорок гектаров. Окно наше по графику МТС — с пятнадцатого по двадцать седьмое августа, тринадцать дней, одна машина. По прошлому году за такой срок машина брала около двухсот гектаров.

Значит, сорок оставались на второе окно, конец августа.

Значит, оставались.

— Гарь, — сказала Клавдия.

Гарь у нас теперь убирается тремя заходами, малыми проходами, с разделительными лентами. Двадцать три гектара, считая соседнюю полосу. Гречко сказал прямо: выработка вдвое меньше. Двадцать три гектара берут время сорока шести.

Я пересчитал.

Машиной выходило сто семьдесят семь. Остаток — шестьдесят три.

Не сорок. Шестьдесят три.

С той же запиской я послал и вторую бумажку, отдельную.

На ней было переписано моей рукой: «М. Дроздов, Кустанайская обл. К 1 июля — 460 га подъёма целины. Просил показать вам».

Больше я не написал ничего. Ни от кого, ни зачем.

Записку Гречко я отправил в тот же день с Пестовым, и ответ пришёл двадцать второго, на обороте моей же бумаги, четырьмя строками:

«Второе окно 28.08–02.09 распределено 18 июня по заявкам. Взяли Никольское и Кирова. Ваша заявка не поступала. Жатки и молотилку возьму, но в хвост. Скажу второго августа. Гречко».

Бумажка про Мишку вернулась тоже.