Целина от нас не убежит - Арсений Громов

А тогда мне было важно другое: восемь ножей — это не жатка. Восемь ножей — это шестьдесят три гектара, которые я в июле записал брать руками, и они от этих ножей не убавлялись ни на гектар.

А у конторы стояла районная полуторка.

Стожаров вышел на крыльцо раньше, чем я слез.

— Егор Кузьмич. Хорошо, что вы.

Он был без пиджака, в галстуке. По наряду так не приезжают. Он придержал мне дверь и не пошёл первым, и этого было довольно: разговор будет долгий.

В конторе за столом сидел Гринберг, разбирая какие-то сводки, и не поднялся.

— Илья Аронович, вы кстати. Я прочту.

И прочёл, не садясь и держа лист на отлёте, как держат не своё.

Читал он с половины листа, отпечатанного на машинке через один интервал, и читал ровно, без выражения, как читают то, что перечитывали. Смысл был такой: с седьмого августа в селе Мальцево Курганской области идёт всесоюзное совещание по изучению и распространению методов работы известного полевода; работать будет до десятого; съехалось больше тысячи человек.

Он дочитал, сложил лист вчетверо и убрал.

— Вопрос у меня простой. Есть у нас в районе что-нибудь такое?

Гринберг снял очки и стал протирать их полой.

— Смотря что вы называете «такое».

— То, что там обсуждают.

— А что там обсуждают, вы знаете?

Стожаров помолчал ровно столько, сколько молчит человек, проверяющий, не поймали ли его.

— В сообщении сказано: новая система обработки почвы и посева.

— В сообщении сказано название, — Гринберг надел очки. — А доклада вы не читали. И я не читал. И в области его никто не читал: совещание идёт третий день и кончится завтра. Книги тоже нет. Строго говоря, у нас на весь район нет ни одной страницы текста.

— Но система существует.

— Существует. И я вам её перескажу, поскольку слышал о ней раньше вашего сообщения, от людей, а не из бумаги, и потому пересказываю как слух, а не как источник.

И пересказал в четырёх фразах: глубокое безотвальное рыхление, раз в четыре-пять лет, на чернозёме Зауралья, а в промежутках между этими годами — ежегодная мелкая поверхностная обработка.

— Так. А у нас?

— А у нас дерново-подзол, и слой гумуса двенадцать сантиметров, и восемь лет по четыре центнера. И мы на восемнадцати гектарах один раз осенью не вывернули пласт. Один раз. Один год.

— Это то же самое?

— Это не то же самое даже приблизительно.

Стожаров вынул тетрадь в клеёнчатой обложке.

Тетрадь эта у него маленькая, в четверть листа, и он держит в ней то, чего нет в папках, — я знал про неё с апреля, и всякий раз при её появлении со мной делалось то же, что бывает с человеком, при котором пишут не под диктовку. В июне, на проверке, он её достал и не записал ничего. Я это запомнил и полтора месяца считал за хороший знак.

— Название участка?

— Гарь. Дальний клин.

— Гектаров?

— Восемнадцать. Плюс соседнее поле, пять, отвальное, для сравнения.

Он записал, повторив число вслух, и подчеркнул его.

— Илья Аронович. Ещё раз. Совпадает или не совпадает?

— Не совпадает. — Это вышло у него ровно, без нажима, и он тут же прибавил то, что я потом вспоминал весь август: — Всеволод Игнатьевич, вы прочли адрес. Курганская область, Шадринский район. Посмотрите на него ещё раз и найдите там что-нибудь похожее на нас.

Стожаров посмотрел, кажется, действительно.

— Зауралье.

— Зауралье. Чернозём и сухо. У нас дерново-подзол и мокро.

— Понял.

Он закрыл тетрадь и убрал её во внутренний карман, и по тому, как он её убирал, было видно, что записанное он оттуда не вычеркнет.

— Сводку по району я повезу в сентябре, — это он бросил уже в дверях. — Там будет графа по новым приёмам обработки. Пустой я её не повезу.

Жатку я увёз в тот же день, на двух подводах: саму на передней, полотно и снятое мотовило на задней, — везти её собранной по нашей дороге Гречко не велел.

Дорогой я успел передумать много и додумался до малого.

Думал я не о совещании и не о Стожарове, а о том, что за весь разговор ни разу не открыл рта по существу, и что защищал Гарь не я. Меня в этом разговоре не было. Была бумага, был слух и был человек, который умеет отличать первое от второго.

И ещё я думал, что первый раз за год мне выгодно то, чего я весь год боялся.

Ощущение это стоило запомнить, и я его запомнил: оно оказалось верным признаком беды.

* * *

Одиннадцатого Стожаров приехал в Кулиги с районным бланком. Строка опытного участка была отчёркнута красным карандашом.

— Срок за вами, — сказал он.

Клавдия Никитична положила рядом пять прежних листов.

— Остальные сданы.

— Я не про остальные.

Я развернул бланк к себе.

— Урожая на Гари ещё нет. До весов цифры не дам.

— Цифры я не просил. — Стожаров выровнял край бланка по столу. — Пустую строку в район не повезу.

На этом мы и остановились. Он не требовал написать урожай, которого нет; я не мог дать ему формулировку, которую потом примут за урожай.

Гринберг приехал к обеду. Я позвал его накануне.

Он прочёл название строки, перевернул бланк и спросил у Клавдии карандаш.

— Официальной оценки урожая до взвешивания я здесь не дам. Могу записать только осмотр.

На обороте он написал дату и три наблюдения: удобренная полоса стоит гуще; колос на ней развит лучше; засорённость сильная. Ниже приписал: осота, лебеды и мари примерно втрое больше, чем на двух соседних полосах; причина связывается с невыдержанным навозом и уже отмечена в протоколе от четырнадцатого июля. Последней строкой: «Численная оценка урожая не производится до раздельного взвешивания».

Потом расписался.

Стожаров прочёл оборот.

— В строке что ставить?

Гринберг подвинул ему бланк.

— «Осмотрено. Запись на обороте». Если берёте лист целиком.

Стожаров вписал эти четыре слова. Красную черту не стёр.

— Остальные культуры покажите.

Клавдия дала ему пять прежних сводок и книгу. Он сверил рожь, общий овёс, ячмень, картофель и остановился на льне.

— Здесь было «удовлетворительно». Теперь «хорошо».

Клавдия раскрыла книгу на двадцатом июля. Возле даты стоял дождь и