Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Глава 14

«Твой друг Михайла»

Конверт я вскрыл не сразу.

Есть у человека такая повадка, которую он за собой замечает поздно и всю жизнь потом за неё стыдится: чем важнее то, что лежит перед ним на столе, тем больше он находит дел, которые надо сделать до этого. Я снял сапоги и поставил их к печке, хотя за окном стояла сушь и грязи на них было ровно столько, сколько бывает на сухой дороге. Я вымыл руки над лоханью и вытер их полотенцем, потом сходил в сени за кружкой, которая и в кухне была, налил воды и поставил её рядом с конвертом, и вода эта простояла нетронутой до полуночи.

Дома в июле в девятом часу ещё светло, и лампу мать зажгла не для света, а по привычке к вечернему делу, которое без лампы почему-то не идёт. Нюрка спала за перегородкой, и спала она с той тяжестью, с какой спят подростки после дня в поле, — я заглянул к ней, увидел, что ладони у неё лежат поверх одеяла и в ссадинах, и не стал её будить, чтобы сказать, от кого письмо.

Мать в это время сидела у окна и штопала чулок, и лампа стояла между нами, и я, обходя стол, заслонил ей свет.

— Егорушка. Ты сядь уже.

Я сел.

Конверт был обыкновенный, серый, с наклеенной прямо поверх бумаги маркой, и по правому нижнему углу шла полоса грязи, засохшая ещё в дороге. Адрес наш был выведен старательно, буква к букве, а вот обратный писали второпях и химическим карандашом, и его развезло от какой-то влаги, так что областное название читалось, а название совхоза приходилось угадывать.

— Мишкина рука, — сказала мать, не отрываясь от чулка.

Я не спросил, откуда она видит с четырёх аршин руку, которой не видела с марта. Мать всю жизнь опознавала людей по вещам раньше, чем по лицам: по шапке в сенях, по стуку, по тому, как ставят вёдра.

— Ты ел?

— Ел.

— Ты не ел. У тебя картошка в чугунке как была, так и стоит.

Я сказал, что поем потом, и потянул конверт к себе, и мать отложила чулок.

— Егорушка. У Дроздовых письмо было.

Я отодвинул кружку.

— Когда?

— В пятницу. Аксинья на ферму приходила и рассказывала. Второй лист даже приносила показать, там про землянку написано, как они её рыли.

В пятницу — это было девятое. Восемь дней разницы.

Аксинья Дроздова носила этот второй лист в кармане фартука всю неделю и показывала его на ферме всякому, кто спрашивал, и мать моя, стало быть, читала про землянку раньше меня и ничего мне про это не сказала, — а не сказала потому, что письма своему сыну ждала со дня на день и не хотела торопить.

Я сидел и считал эти восемь дней, и считал, разумеется, не почтовое расстояние, которое у обоих писем было одинаковое. Мишка сел писать матери сразу, а мне садился восемь дней. Или сел в тот же вечер, написал и не отправил, а потом дописывал и переписывал, и в этом было бы даже хуже.

Всё, что мне было нужно от этих четырёх страниц, помещалось в одно слово, и слово это было — число.

Двадцатого марта у меня в тетради записано, что две машины отправлены, и приписано под записью, что вернуть их надо к уборке, и с той поры весь мой год стоял на этой приписке, как изба стоит на четвёртом углу, которого не видно из горницы. На ней стоял расчёт весенних окон, потому что окна я брал скупо и без запаса, зная, что осенью машин будет больше, чем весной. На ней стоял отказ от корректировки плана в апреле, когда Стожаров предлагал снять сто тридцать гектаров, а я отказался публично и велел занести отказ в протокол. На ней стояли, наконец, те два дня, которые я взял у собственного поля тремя днями раньше, соглашаясь убирать Гарь малыми проходами: я тогда посчитал в уме, что два дня у меня есть, и посчитал их из того же четвёртого угла.

Мне не нужно было от Мишки ни описаний, ни поклонов, ни того, как они живут. Мне нужно было число месяца и слово «выйдут» — или хотя бы слово «обещают».

Мать больше ничего не сказала. Она подвинула лампу ко мне, взяла чулок обратно и села так, чтобы свет падал на письмо, а не на неё.

Я взял с полки кухонный нож и разрезал конверт по самому краю, вдоль, стараясь не задеть адреса.

* * *

Прочитал я его два раза подряд и по-разному.

В первый раз я его не читал, а искал. Я вёл пальцем по строчкам и цеплялся глазом за числа, и всякое число сперва принимал за то самое, а оно оказывалось то размером землянки, то днями в больнице, то номером участка. Так человек шарит рукой в темноте по знакомой полке и берёт не то. Дошёл до подписи, ничего не нашёл и начал сначала.

Второй раз я прочёл его как письмо.

Письмо было на четырёх страницах, исписанных с обеих сторон, и первая страница ушла на поклоны.

Он кланялся мне, матери моей Прасковье Тимофеевне и Нюрке отдельно, и Нюрке было писано, чтоб училась и не задавалась, и это было единственное место, где он пошутил. Дальше пошло про дорогу, и про дорогу он написал коротко, четырьмя строчками: ехали долго, на станции выгружались двое суток, снег ещё лежал полосами.

Потом пошло про жильё, и вот тут он развернулся.

Жили сперва в палатке, вдесятером, и палатку в апреле дважды валило ветром, и второй раз ночью, и они её ставили в темноте, придерживая брезент спинами. Потом рыли землянку. Рыли сами, после смены, восемь человек, и он расписал её всю, с размерами: три сажени на четыре, накат в два ряда, между рядами земля, печку сложили из железной бочки и вывели трубу через торец. Написал, что по швам крыша течёт и что зимовать в ней не придётся, потому что дома обещают к ноябрю, и это «обещают к ноябрю» он подчеркнул двумя чертами, и я не понял, чего в этих чертах больше — веры или обратного.

Про работу он написал так, как пишет человек, которому не терпится.

Пахали с середины апреля. Первый месяц