Тег #Кризис - Ник Тарасов

Я кивнул.

Кажется, я даже что-то ответил, но не помню что.

Халат я надевал одной рукой, шапочку натянул криво, бахилы вообще, кажется, не до конца.

В боксе приглушённо горел ночник над кроватью, как и положено для людей, перенесших ЧМТ. Медсестра что-то отмечала в листе и вышла, коротко на меня глянув.

Лена лежала на подушке и смотрела на дверь.

Глаза открыты. Живые. Мутные, но живые, и они нашли меня и остановились.

Я сел на табурет и понял, что не могу выговорить ни слова. У меня свело челюсть.

Я вообще настраивался на худшее по дороге в больницу… Да и все слова, которые я мысленно произносил к такой встрече последние дни, вдруг оказались ненужными.

Я взял её за руку, и пальцы очень слабо, но шевельнулись у меня в ладони.

Этого движения хватило, чтобы у меня внутри всё окончательно поплыло.

И тут во мне включился долбаный аналитик, которого я ненавижу и который меня столько раз спасал.

Потому что я помнил, что было с Вершининой после её травмы. Я это читал у неё на портале, там была заметка, аккуратная и без подробностей, и ещё на «Вместе» люди обсуждали слив, и в тех обсуждениях фигурировало слово «амнезия». Человек не узнавал родственников и близких. Не помнил собственного имени.

Я вдруг понял, чего боюсь больше всего.

Не того, что Лена не заговорит.

А того, что заговорит и не узнает меня. Не будет помнить нашу тонкую связь…

— Ты меня слышишь? — спросил я хрипло.

Она моргнула.

Я наклонился ближе.

— Скажи, как тебя зовут.

Пауза. Долгая, секунд пять, и за эти пять секунд я успел «умереть» примерно четыре раза.

Я смотрел на её лицо и не дышал.

— Лена, — сказала она. Тихо, шершаво и как-то с трудом. — Макеева Лена я, Аркадиевна.

Я почувствовал, как пальцы сами сильнее сжали её ладонь, но тут же ослабил хватку.

— А год какой сейчас?

Она нахмурилась. Будто вопрос был слишком сложным и требовал сосредоточиться.

— Две тысячи шестой, если ничего не изменилось за последние минуты… Ты же не первый уже ко мне заходишь. Все эти вопросы задавали, я отвечала. Медперсонал, родители. Просто говорить что-то трудно, вязко…

Я закрыл глаза.

Несколько секунд просто сидел так, не двигаясь.

— Тём.

Я открыл глаза.

Она смотрела на меня. Смотрела внимательно, снизу вверх (насколько позволял обзор в её неподвижном состоянии), с этим своим выражением, которое я знаю наизусть, — когда она что-то заметила и сейчас скажет.

Я даже не успел ничего придумать.

— Ты чего такой страшный, блин? Выглядишь как-то плачевно, — сказала Лена.

Я засмеялся. Вслух, в голос, ближе к пяти утра, в реанимационном боксе, держа её за руку, и тут же почувствовал, что по лицу у меня течёт слеза, и вытирать это было нечем, потому что обе руки были заняты.

Лена смотрела на меня и чуть заметно улыбалась.

А я сидел рядом и впервые за несколько дней позволил себе поверить, что она действительно останется.

За стеклом стояли Аркадий, Катя и делали вид, что смотрят в другую сторону.

* * *

У меня отпустило где-то в районе солнечного сплетения, и я понял, что последние трое суток там был камень размером с кулак.

Она вспомнила институт и то, что у неё висит какой-то типовой расчёт, вспомнила Таиланд, балкон и вентилятор, который скрипел на второй скорости. Вспомнила геккона Кешу, который квакал по ночам из угла, и сказала про него совершенно отдельным голосом, почти нормальным, будто на секунду вылезла из этой кровати обратно в август.

Она помнила мелочи. Какие-то совершенно бесполезные, на первый взгляд, вещи, которые сейчас казались мне доказательствами того, что Лена вернулась.

Она уточнила, сколько время. Потом вдруг нахмурилась и сказала, что ей бы скорее к учёбе вернуться, к парам, чтобы ничего нужного не пропустить и не погрязнуть в долгах.

Я объяснил, что с парами потом разберёмся.

Не помнила она одного — как её сбили.

— Я шла, — сказала Лена и немного задумалась, собираясь с мыслями. — Я шла и думала, что опаздываю в автошколу. А, не, какая нафиг автошкола! Она вечером. Дело ж было до обеда. Я направлялась в ГАСУ. И всё. Дальше свет яркий, прям как в фильмах, и всё. Вы тут.

Она попыталась ещё что-то вспомнить, прикрыла глаза, но через несколько секунд устало отвернулась.

Я не стал её мучить вопросами…

— Так и должно быть, — сказал врач позже, в коридоре, застёгивая на ходу халат. — Амнезия на момент травмы. При тяжёлой черепно-мозговой такое бывает. Она может помнить события до аварии и не помнить сам момент или некоторый период непосредственно перед ним. Насколько память восстановится, сейчас сказать нельзя.

— Совсем никогда?

— Может не восстановиться. Может частично вернуться со временем. Тут заранее никто не скажет.

Он говорил спокойно, без попытки меня успокоить любой ценой.

— И ещё… Она его и не видела, — добавил он. — По крайней мере, судя по тому, что рассказывает. Машина шла сзади. Возможно, сознание уже было нарушено в момент удара. Если мозг не успел нормально сформировать воспоминание о событии, извлечь его потом просто неоткуда.

Я кивнул. Логично, чёрт возьми. Аргумент технически безупречный и абсолютно бесполезный, потому что единственный свидетель, который был к событию ближе всех, теперь вычеркнут из дела навсегда.

Хотя формально она была жива, разговаривала и помнила собственное имя, институт, Таиланд и даже идиотского геккона Кешу. Но именно нескольких секунд, которые были нужны следствию больше всего, в её памяти не оказалось. То есть… Раз машина наехала сзади, Лена не могла разглядеть ни её, ни её номер при всём желании. Но, возможно, в момент наезда из машины могли крикнуть что-то вроде: «Привет тебе из Екатеринбурга!» или «Это тебе за то, что лезете со своим Dornet повсюду!», — но нет, даже с этим не получится. Пустота…

— Главное сейчас, что она вас узнаёт, ориентируется и отвечает по существу, — сказал врач. — Дальше будем смотреть по динамике. После такой травмы память и внимание ещё могут какое-то время работать нестабильно. Ей нужен покой.

Я снова кивнул.

Катя разговаривала с Аркадием о чём-то своём, семейном. Оба смотрели в сторону бокса. Я не вмешивался.

— Всё, — сказал врач. — На сегодня хватит. Ей нужен покой, нужно спать, и вам всем — тоже.