Тег #Кризис - Ник Тарасов

Постепенно, все сотрудники, узнав об этой новости, подходили ко мне и выражали искренние слова поддержки и радости.

А потом началась правда. Правда о реабилитации после перенесённого.

Лена рассказала мне её сама, когда меня пустили уже надолго, и рассказала как есть, без смягчений, потому что она вообще не умеет врать.

Она попробовала сесть.

Мысль была самая обычная. Она проснулась, ей захотелось приподняться на локтях и посмотреть в окно, за которым что-то шумело. Дальше выяснилось, что локти у неё есть, а вот всё, что между локтями и окном, работает через боль.

— Я даже не поняла сначала, — сипела она. — Я думаю, ну чего я как размазня. Ещё раз. И тут рёбра.

Несколько сломанных рёбер. Одно из них во время наезда пробило ей лёгкое. Его уже спасли, дренаж сняли, дыхание восстановилось, но каждый нормальный вдох всё ещё напоминал о том, что грудная клетка была сломана. Глубоко вдохнуть она не могла. Кашлять было ещё хуже.

После трубки в горле постоянно першило, хотелось прокашляться, но каждый кашель отдавал в бок так, что у неё темнело в глазах.

Она быстро уставала. Несколько минут разговора — и голос становился совсем тихим. Иногда посреди фразы она закрывала глаза и просто лежала, собираясь с силами. Ей приходилось просить медсестру поправить подушку, подать воду или подтянуть одеяло. Для человека, который ещё недавно сам ходил куда хотел, это оказалось отдельным унижением…

Нога лежала на вытяжении. Груз, тросик, рама. Повернуться на бок было нельзя. Пошевелить бедром было нельзя. Всё, что ей оставалось от свободы передвижения, — двадцать градусов поворота головы и рук.

— Я спросила у него, — сказала она.

— У кого?

— Ну у врача. Надолго ли это всё.

— И? Продолжай.

Она помолчала. По подбородку у неё прошла судорога, и она её задавила.

— Он сказал, вытяжение пока не уберут. Сначала надо, чтобы голова перестала их пугать. Потом операция… Потом кость должна срастаться… Потом костыли. Он сказал «месяцы», Тём. Он не сказал «два месяца» или «три». Он сказал «месяцы».

Я взял её за руку и стал думать, что тут отвечают.

В моей прошлой жизни у меня была отработанная схема на такие случаи. Ты берёшь чужую большую проблему, режешь на куски, каждому куску назначаешь срок и ответственного, и человеку становится легче, потому что вместо бесформенного ужаса у него появляется список. Я эту схему применял к людям лет двадцать. В психологии это, кажется, называется проблемно-ориентированным совладанием, а на работе называлось проще: декомпозировать проблему и назначить ответственных. Я считал себя довольно-таки умелым молодцом в этом.

Глава 7

Артём

И вот я сидел, держал её ладонь и очень отчётливо понимал, что если я сейчас начну раскладывать её сломанное бедро на этапы, это будет бред. Не то, что ей сейчас нужно.

Ей сейчас не нужен был хладнокровный план проекта. Ей было больно. Она только что вернулась в собственное тело и обнаружила, что это тело пока не слушается и ещё долго не будет слушаться.

— Слушай, Лен, — сказал я. — Это долго и это мерзко. Я не буду тебе говорить, что всё быстро заживёт, потому что такие вещи не происходят быстро.

— Спасибо, — она хмыкнула и тут же сморщилась от рёбер. — Мне очень приятна твоя поддержка…

— Зато у меня есть другое предложение. Я тут буду каждый день. Позитивные эмоции, понимание того, что тебя поддерживают со всем сторон действительно поможет тебе восстанавливаться быстрее, заглушая стресс от того, что с тобой произошло и в каком ты временно состоянии.

— Понимаю. Спасибо.

— Ага. К тому же, как я могу отказаться от вкуснейших бутербродов твоей мамы, которые она сюда носит. Хахаха!

Она засмеялась, схватилась за бок и обозвала меня чем-то, чего я не разобрал.

* * *

Через день сообщили, что Лену переведут в общую палату. Аркадий договорился и её положили одноместную.

Как это делается, я опять не спрашивал. Просто утром я приехал, а на двери бокса висела чужая фамилия, и медсестра махнула рукой в конец коридора. Палата была в новом крыле. Одна кровать, отдельный пост в двух шагах, холодильник, стул для посетителей и окно во двор, за которым росли четыре старых тополя.

Лене там явно было лучше. Не потому, что стены были красивее или холодильник новее. Просто там не было постоянного больничного шума. В общей палате кто-то бы разговаривал, кто-то стонал, хлопали бы двери, заходили медсёстры. Здесь можно было закрыть дверь и хотя бы на какое-то время остаться в тишине.

По утрам туда приходил физиотерапевт и делал с её здоровой ногой и руками что-то, от чего Лена шипела, но послушно всё повторяла. Иногда она ругалась на него, иногда на собственную ногу, которая почему-то решила совершенно не желать участвовать в процессе восстановления.

— Ещё раз, — говорил физиотерапевт.

— Вы мне не нравитесь.

— Это нормально. Я здесь не для того, чтобы вам нравиться, а для того, чтобы поставить вас на ноги.

— Шшсс.

И снова делала упражнение.

Когда-то я сам это наблюдал со стороны, когда-то она рассказывала.

Кормили её хорошо. Аркадий отдельно договорился насчёт эксклюзивного питания, и Катя сказала мне об этом с таким смущением, будто извинялась за роскошь.

Я сказал, что после всего, что Лена пережила, последняя вещь, за которую кому-либо стоит извиняться, — это нормальная еда.

Катя улыбнулась и всё равно ещё раз объяснила, что они просто хотят, чтобы Лене было получше.

Я стоял у окна, смотрел на тополя и ловил себя на неприятной мысли.

Некоторое время назад в этом же городе одну молодую женщину ударили по голове у собственного подъезда. Она пролежала в коме две недели, потом очнулась, потом перевелась в отдельную палату, а потом выторговала себе досрочную выписку и врача на дом. Я это знал не из воздуха. Я это знал из её собственного портала, где вышла аккуратная заметка без подробностей, и из обсуждений на её же форуме, где люди подробностей добавили.

Теперь передо мной была почти та же последовательность: тяжёлая травма, реанимация, пробуждение, отдельная палата.

Совпадение было чисто бытовое. Отдельная палата, чтобы человеку было тише спать. У любого, у кого есть деньги, первая мысль ровно такая же.

Но мозг у