Тег #Кризис - Ник Тарасов

Я кивнул.

— Окей. Договорились.

Она помолчала, и я думал, что тема закрыта. Она не была закрыта.

— Тогда и я скажу, — она набрала воздуха, сколько получилось. — Вы с папой говорили о том, почему они много о тебе не знали? Кто-то из вас поднимал эту тему?

Я не поднимал. Аркадий сам мне это сказал в процессе общения в коридоре. «Она про вас мало говорила. Мы сначала думали, а не женатый ли вы…» — да-да, помнил я про это.

— Было дело, от родителей инициатива этой темы пошла.

— Ну вот.

Она смотрела в потолок и говорила ровно, отдыхая после каждой фразы. Иногда закрывала глаза на несколько секунд, разговор по-прежнему требовал от неё физических усилий.

— Я им и правда мало говорила. Мама два раза спрашивала прямо. Я отвечала: есть человек, у нас всё хорошо, не лезь. Не приставай с расспросами.

— Почему так?

— А ты не понимаешь?

— Не понимаю и в угадайку играть не люблю, — сказал я честно.

Она закрыла глаза.

— Потому что ты ни разу это не назвал… ну то, что у нас…

У меня в груди стало холодно и очень тихо.

Я вдруг вспомнил все наши разговоры за последние месяцы. Все случаи, когда можно было сказать что-то простое и понятное. Когда мы оставались вдвоём, когда она сама подходила к этой теме, когда я видел по её лицу, что она ждёт от меня определённых слов. Я каждый раз находил другие.

Не потому, что не знал, что чувствую. С этим как раз проблем не было.

Проблема была в том, что одно короткое слово меняло слишком много вещей сразу. Да и я не сентиментальный, уже давно нет.

— Тём, ты чуткий, — продолжала она. — Ты приезжаешь, когда надо. Ты серьги, цепочку, кулон выбирал с душою. Ты пять минут стоял и вспоминал, какое я мороженое люблю, я видела. Всё это правда, я не жалуюсь. Но когда я тебе в Паттайе сказала, что люблю, ты мне ответил, что дорожишь мной.

— Я тебе тогда не соврал.

— Я знаю, что не соврал! — она попыталась сказать это громко, сорвалась в кашель и минуту потом лежала, вцепившись в простыню, пока боль в боку отпускала.

Я держал её за руку, ругая себя последними словами.

— Всё, молчи. Молчи, Лен.

Она несколько раз осторожно вдохнула.

— Не буду молчать, — просипела она. — Ещё одну мысль скажу и замолчу.

— Хорошо. Говори.

Она повернула голову ко мне.

— Я не могла их познакомить с человеком, который сам не сказал, кто он мне. Понимаешь? Мама бы спросила: и что у вас? А я что скажу? Ну он мужчина, который мной дорожит? И ладно бы тебе было лет сорок-сорок пять, никаких вопросов не было бы к такой позиции, но тебе всего двадцать три. И они бы не поняли такого прикола. У меня свобода действий и личная ответственность за свою жизнь — это да. Но всё же, когда у меня есть кто-то и всё серьезно, они должны об этом знать. Только я в замешательстве, что именно они должны знать…

Я промолчал.

Формально у меня действительно не было ответа. Не потому, что у меня к ней ничего не было. Как раз наоборот. Я просто оставил всё в каком-то промежуточном состоянии, которое было удобно мне и постепенно стало неудобным ей.

Она посмотрела на меня. Никакого упрёка там не было. Была усталость и совершенно взрослое спокойствие.

— Я не требую. Ты не должен ничего говорить, пока не будешь уверен. Я записку папе написала как раз потому, что ты для меня всё равно был главный. Ну и хорошо, что написала, да?

— Это не просто хорошо, это отлично, что ты эту записку с моим номером написала, — сказал я.

Записка…

Я держал её ладонь и чувствовал себя человеком, у которого только что при нём разобрали стену и показали, что за ней всё это время скрывалось.

Она молчала, потому что я не назвал вслух то, что и так было понятно любому. А я молчал, потому что за моим молчанием стоял мужчина, утонувший в январе двадцать шестого года у острова Ко Лан.

— Лена.

— М?

— Ты со мной не первый день и знаешь, что я не особо склонен распыляться романтическими словами. Если у меня есть что-то к девушке, я это проявляю в поступках, а не в словах. Ты говоришь, что тебе двадцать, а не восемь — это верно. И, как девушка, которой двадцать, как девушка, которая имела неприятный опыт за плечами, ты должна понимать, что поступки говорят громче слов. А слова — всему своё время. У тебя это быстрее, у меня это дольше. Мы ведь не клоны друг друга. Родителям ты можешь спокойно сказать, что мы серьёзно встречаемся, потому что это так и есть.

Она чуть сжала мои пальцы.

— Ладно, — сказала она. — Мне нравится твой ответ. Честный, прямой и по существу.

* * *

К Лене приехали из её ВУЗа.

Замдекана лично, при галстуке, с папкой. Женщина из деканата с ним, тоже при полном параде, с коробкой конфет, которую отдали Кате в коридоре. Я был там, Аркадий и Катя, все в сборе. Представители с архитектурно-строительного универа (кстати, да, теперь это был уже университет) предупредили заранее о визите.

Он, замдекана, говорил с Аркадием минут пятнадцать. Академ не нужен, курс сохраняем, зачёты и экзамены сдаст по мере восстановления, в индивидуальном порядке, методички привезут, преподаватели войдут в положение. Если понадобится, кто-то приедет принимать прямо сюда. Дистанционно готовы решать вопросы.

По некоторым фразам в их разговоре у меня закралось впечателение, что Аркадий был то ли закулисным спонсором ТюмГАСУ, то ли кем-то типа того. Не в плане коррупции, а в самом светлом понимании термина «спонсор». Неуверен, правильно ли я понял, но уточнять и расспрашивать я, естественно не стал, это было бы хамством.

Аркадий благодарил ровно и с достоинством. Замдекана благодарности принимал и косился в сторону палаты.

Я стоял в стороне и наблюдал за механикой.

В той жизни у меня одна знакомая девочка сломала руку в конце ноября, и институт ей объяснил, что сессия — это сессия, а рука — это её личные обстоятельства. Никто к ней не приезжал с папкой и конфетами.