Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

хотел думать такими большими словами. Вот жизнь, где всё осталось. Не идеально. Денег мало. Лифт не работает. Лена устала. Он, видимо, ноет о несбывшемся деле. Но сын рядом. Мать жива. Вечером можно играть в поезд на ковре. Можно встать, пойти на кухню, обнять Лену со спины, если она не оттолкнёт локтем, потом позвонить матери, сказать: «Мам, какие таблетки купить?» Можно остаться. Не вообще философски, а физически. В этой комнате. На этом ковре. С красным поездом в руке.

Из прихожей донёсся тихий звон.

Михаил сначала не понял, что это. Потом вспомнил: билет. Он лежал в кармане куртки. Звон повторился. Не телефонный. Металлический. Как маленький колокольчик.

Артём поднял голову.

— Что это?

— Не знаю.

— Пап, у тебя карман звенит.

— Бывает.

— У взрослых странные вещи.

Михаил встал.

— Я сейчас.

В прихожей он достал билет. Бумага была всё такая же кремовая, но на обороте появилась строка, которой раньше не было.

Остаться — не всегда значит любить. Иногда это значит бояться выйти.

Он прочитал один раз. Потом второй. Слова не изменились.

— Миш, — позвала Лена из кухни. — Ты можешь картошку почистить? Или у тебя опять важный взгляд в пустоту?

Он спрятал билет обратно.

— Могу.

Кухня была маленькая, с круглым столом, клеёнкой в лимонах, холодильником, на котором висели магнитики из городов, где они, похоже, никогда не были, но кто-то привозил. На плите кипел суп. На подоконнике стоял алоэ в треснувшем горшке. У батареи сушились детские варежки. На столе лежали картошка, нож, пакет из магазина и квитанция за квартиру.

Лена стояла у раковины, закатав рукава. На шее у неё выбился маленький завиток волос. Михаил вдруг вспомнил, как целовал это место в их настоящей жизни, когда они ещё не умели ранить друг друга профессионально. Вспомнил так ясно, что стало почти неприлично.

— Чего смотришь? — спросила она.

— Так.

— Не надо «так». Ты весь вечер как после привидения.

— Может, я и видел привидение.

— Главное, чтобы оно оплатило английский.

Он взял нож и картофелину. Начал чистить. Кожура пошла толсто, неровно.

— Господи, — сказала Лена. — Ты картошку чистишь или мстишь ей?

— Я давно не практиковался.

— Ты вчера чистил.

— Значит, деградирую быстро.

Она улыбнулась. Улыбка вышла маленькая, усталая, но была. Михаил готов был сейчас за эту улыбку отдать что угодно, кроме, возможно, честного ответа на вопрос, почему он её потерял в другой жизни.

— Ты правда разговаривал с мамой вчера? — спросил он.

— Опять?

— Просто хочу понять.

Лена выключила воду.

— Миш, что происходит?

— Ничего. Скажи.

— Да, разговаривал. Она тебе сказала, что ей одиноко, а ты сказал, что в выходные приедем. Потом ты положил трубку и сорок минут ходил по комнате, потому что Серёга опять открыл свою фирму и выложил фото с офиса.

Серёга.

Значит, в этой жизни Серёжа не украл деньги. Он просто сделал то, что Михаил не решился сделать. Открыл фирму. Поднялся. Выложил фото. И этого хватило, чтобы Михаил ходил по комнате сорок минут, как зверёк, которому показали открытую клетку, но не объяснили, что он сам привык к прутьям.

— Я ему завидую? — спросил Михаил.

Лена посмотрела на него.

— А ты хочешь, чтобы я соврала?

— Нет.

— Завидуешь. И злишься. Только на него злиться безопаснее, чем на меня или на Артёма.

— А на вас я злюсь?

— Иногда.

Он положил нож на стол.

— За что?

Лена вытерла руки полотенцем. Очень медленно. Как человек, который сейчас выбирает, сказать правду или сохранить вечер.

— За то, что мы есть.

В кухне стало тихо. Только суп булькал на плите. Смешной звук, домашний, почти неприличный рядом с такой фразой.

— Я так говорил?

— Нет. Ты же у нас не дурак. Ты так молчишь.

Михаилу захотелось оправдаться. Очень. Оправдание поднялось в нём мгновенно, уже готовое, с нормальными словами: устал, давление, работа, я же для вас, ты не понимаешь, я тоже человек. Старый набор. Из любой версии жизни. Он даже рот открыл.

Из комнаты Артём крикнул:

— Пап! Поезд сошёл с рельсов!

Лена посмотрела туда, потом на Михаила.

— Иди. Спасай.

Он пошёл.

В комнате красный поезд лежал на боку. Тигр стоял рядом и явно не справлялся с обязанностями.

— Авария, — серьёзно сказал Артём. — Машинист задумался.

— Бывает.

— Его уволят?

— Нет. Он исправится.

— Все так говорят.

Михаил сел на ковёр. Поставил поезд обратно. Артём придвинулся ближе, почти касаясь плечом.

— Пап.

— Да?

— А ты когда-нибудь уедешь?

Вопрос пришёл без подготовки. Как часто и бывает с детскими вопросами. Взрослые строят оборону против серьёзных разговоров, а ребёнок просто встаёт в носках посреди комнаты и стреляет из деревянной палки.

— Куда?

— Ну… от нас.

— Почему ты спрашиваешь?

Артём пожал плечами.

— Ты иногда смотришь в окно, как будто там лучше.

Михаил почувствовал, как внутри что-то медленно оседает. Сыну было семь. Семь. Он ещё писал букву «я» не в ту сторону, но уже видел, куда отец смотрит.

— Там не лучше, — сказал Михаил.

— А почему смотришь?

Потому что человек иногда ненавидит не свою семью, а того себя, которым он рядом с ней стал. Потому что легче думать, будто тебя держат, чем признать, что ты сам не пошёл. Потому что каждый вечер у окна можно проживать маленькую героическую фантазию, где ты всё-таки решился, уехал, начал, стал, доказал, а потом возвращаться к супу и злиться на тех, кто не виноват. Всё это было слишком длинно для семилетнего мальчика. И, возможно, слишком честно для сорокалетнего отца.

— Привычка, — сказал Михаил.

Артём нахмурился.

— Дурацкая.

— Согласен.

— Не уезжай, ладно?

Михаил посмотрел на него. На мокрые после улицы волосы, на маленькую царапину у виска, на рот в шоколаде, хотя шоколада вроде не было, значит, ребёнок где-то нашёл. Хотелось сказать «никогда». Такое большое красивое слово. Отцы любят бросаться такими словами, когда им страшно. Потом жизнь собирает их с пола, как осколки чашки.

— Я постараюсь, — сказал он.

Артём скривился.

— Это взрослое «не обещаю».

Михаил засмеялся, но смех тут же кончился.

— Да. Наверное.

— Тогда скажи нормально.

Из кухни Лена крикнула:

— Артём, не мучай отца.

— Я не мучаю. Я уточняю.

— Он весь в тебя, — сказала Лена.

— Сочувствую, — сказал Артём и снова засмеялся.

Михаил хотел ответить, но в прихожей снова зазвенел билет.

Теперь звон был громче.

Он встал.

— Я сейчас.

— Ты опять? — спросил Артём.

— На минуту.

В прихожей было темнее. Свет из кухни падал на коврик, на ботинки, на его куртку. Билет лежал в кармане и был горячим. Михаил достал его.

На обороте под первой строкой появилась вторая:

Ты можешь остаться здесь. Но тогда настоящий сын забудет твой голос первым.

Он перечитал.

Настоящий сын.

В комнате Артём возился с поездом. Маленький. Тёплый. Живой. Но не настоящий? Как это — не настоящий?