Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Если ребёнок обнимает тебя за шею, если спрашивает, не уедешь ли ты, если у него шоколад на губе и буква «я» в другую сторону, кто имеет право называть его не настоящим? Что вообще делает жизнь настоящей — то, что ты её прожил, или то, что она болит?

На лестничной площадке за дверью кто-то прошёл. Шаги затихли. Михаил вдруг услышал другой звук. Далёкий. Едва заметный. Гудок поезда.

Первый.

Сорок минут. Сколько прошло? Десять? Двадцать? Тридцать? В этой квартире время растворялось в супе, детском голосе, картофельной кожуре, старой обиде. Оно делало вид, что никуда не торопится.

Лена вышла из кухни.

— Миш?

Он быстро сложил билет.

— Да.

— У тебя опять лицо.

— Какое?

— Как будто тебе надо куда-то идти, а ты ждёшь, что я разрешу.

Он промолчал.

Лена прислонилась плечом к стене. На ней был домашний свитер, растянутый на локтях. В этой версии она всё ещё носила обручальное кольцо. Простое, тонкое. На пальце, которым она сейчас тёрла переносицу.

— Ты уйдёшь? — спросила она.

— Я не знаю.

— Честно хотя бы.

— Да.

— Тогда слушай честно. Если уйдёшь, я справлюсь. Не сразу, не красиво, не как в кино, но справлюсь. Артём тоже. Дети вообще ужасно живучие, это и спасает, и ломает сердце. Но если останешься только потому, что боишься быть плохим, мы все это почувствуем. Даже суп почувствует.

— Лена…

— Нет, подожди. Я не знаю, что с тобой сегодня. Может, давление, может, очередной мужской кризис, может, ты наконец встретил инопланетян и они оказались бухгалтерами. Но я устала быть причиной твоего несостоявшегося величия. Я жена. Плохая иногда. Уставшая. Злая. С морщиной вот здесь. Но не гиря на твоей ноге.

Она сказала это без крика. И от этого Михаилу снова захотелось, чтобы она кричала.

— Я не считаю тебя гирей.

— Угу.

— Правда.

— Может быть. Но ты так живёшь.

Из комнаты Артём крикнул:

— Мам, пап, поезд ждёт!

Они оба посмотрели туда.

Второй гудок пришёл почти сразу. Уже громче. Сквозь стены, подъезд, двор, чужие кухни. В этой маленькой квартире он прозвучал нелепо, как объявление о конце света во время чистки картошки.

Лена побледнела.

— Что это?

— Поезд, — сказал Михаил.

— Какой поезд?

Он посмотрел на неё. На молодую Лену. На живую Лену. На ту, которую он когда-то потерял не в один день, а мелкими пропусками, недовольствами, невозвращениями, взглядами в окно. Она была здесь. Перед ним. И не была его спасением. Это было самое обидное. Даже эта Лена не могла спасти его от него самого.

— Мне надо идти, — сказал он.

Она усмехнулась. Глаза блеснули.

— Конечно.

— Это не так.

— А как?

— Я не могу объяснить.

— Мужчины вообще редко могут. У них то работа, то голова, то «не могу объяснить».

— Лен, пожалуйста.

— Что пожалуйста?

Он хотел обнять её. Не для того, чтобы удержать. Просто потому что когда-то не сделал это вовремя. Но не двинулся. В этой версии он был её мужем. И всё равно не имел права использовать её как прощание с другой женщиной, старшей и более уставшей, которая завтра ждала документы из машины.

Артём появился в дверях комнаты.

— Пап, ты куда?

Вот он. Настоящий нож станции.

Михаил присел перед ним.

— Мне нужно вернуться.

— На работу?

— Нет.

— Тогда куда?

— В поезд.

— Зачем?

— Потому что… — он запнулся. — Потому что я не отсюда.

Артём посмотрел на него внимательно. Дети иногда понимают невозможное быстрее взрослых, потому что у них ещё нет ипотеки на здравый смысл.

— Ты из другого поезда?

— Типа того.

— А там я есть?

Михаил почувствовал, как пересохло во рту.

— Есть.

— И ты с ним играешь?

Ответ стоял между ними. Большой, некрасивый, молчаливый. Михаил мог соврать маленькому мальчику, который не был настоящим и был настоящим одновременно. Мог подарить ему хотя бы это. Но на станции с названием «Остался» враньё, кажется, стоило дороже.

— Мало, — сказал он.

Артём кивнул. Очень серьёзно.

— Тогда иди.

Лена закрыла глаза.

— Артём.

— Что? У него там другой я. Может, тому хуже.

Михаил не выдержал и обнял его. Сильно, почти жадно. Артём сперва замер, потом обнял в ответ, похлопал его по спине маленькой ладонью.

— Только не забудь, как я смеюсь, — сказал он ему в ухо. — А то взрослые всё забывают.

Третий гудок разрезал квартиру.

На стене дрогнули магнитики. В кухне звякнула ложка. Свет мигнул.

Михаил поднялся. Лена стояла в прихожей. В глазах у неё было уже не раздражение. Не обида. Что-то хуже — знание, что сейчас человек опять уйдёт, но на этот раз хотя бы не будет притворяться, что его задержали обстоятельства.

— Прости, — сказал он.

— За что именно?

Он почти улыбнулся.

— Хороший вопрос.

— Я знаю.

— За то, что смотрел на вас как на неправильный поворот.

Лена долго смотрела на него. Потом сказала:

— Иди уже. А то опять опоздаешь и будешь потом всю жизнь рассказывать, что тебя не пустили.

Это было очень на неё похоже. Даже в невозможной жизни она умела дать человеку пинка так, чтобы в нём осталось немного достоинства.

Михаил схватил куртку, рюкзак, аптечный пакет. У двери обернулся. Артём стоял у комнаты, прижимая к груди красный поезд. Лена — у кухни, в растянутом свитере, с мокрыми руками и лицом женщины, которая заслуживала человека лучше, но получила его версию с хорошими намерениями.

— Пока, — сказал Михаил.

— Пока, пап, — сказал Артём. — Передай мне привет.

— Передам.

— Только не как взрослые.

— А как?

— По-настоящему.

Он выбежал на лестницу.

Лифт, конечно, не работал. В этой станции чувство юмора было развито отвратительно. Михаил побежал вниз, цепляясь рукой за перила. На четвёртом этаже чуть не поскользнулся. На втором столкнулся с соседом в майке, который выносил мусор.

— Куда летишь? — спросил сосед.

— В поезд!

— Все мы туда, — сказал сосед и пошёл к мусоропроводу.

На улице было темно. Автобуса не было. Платформа казалась далеко, хотя двор, станция, квартира — всё здесь располагалось по логике сна и семейной ссоры. Михаил побежал. Рюкзак бил по спине. Аптечный пакет хлестал по ноге. В груди кололо. Он давно так не бегал. В последний раз, кажется, за Артёмом, когда тот в пять лет решил проверить, быстрее ли он машины на парковке. Тогда Михаил поймал его за капюшон и орал так, что сам испугался. Артём плакал, Лена говорила «он же ребёнок», а Михаил потом сидел на бордюре и трясся от мысли, что мог не успеть.

Сейчас он тоже мог не успеть.

Платформа появилась внезапно. Фонарь. Павильон. Вывеска ОСТАЛСЯ. Поезд стоял у края, двери уже закрывались. В одном из окон он увидел Лёху-Пельменя. Тот что-то жевал и махал ему рукой с выражением человека, который верил в него, но