Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

маленькая ладонь в варежке. Варежка была мокрая. Михаил чувствовал влажную шерсть через кожу и почему-то боялся шевельнуть пальцами. Казалось, если сожмёт сильнее, всё исчезнет. Если слабее — тоже.

На вывеске станции крупными буквами было написано: ОСТАЛСЯ. Под ней висело расписание. Бумажное, старое, под стеклом. Время прибытия поездов было заменено словами. Михаил успел прочитать несколько строк, пока они проходили мимо.

Не рискнул — ежедневно.

Промолчал — по нечётным.

Смирился — без остановок.

Потом — отменён.

— Что это? — спросил он.

Лена даже не посмотрела.

— Что?

— Расписание.

— Миш, ну какое расписание? Ты сейчас правда будешь читать расписание?

— Там странное написано.

— Там всегда странное написано. Это же пригородная станция. Здесь даже туалет работает по настроению.

Артём засмеялся. Михаил посмотрел на него и чуть не остановился. Смех маленького Артёма был не похож на нынешний смех сына, который он слышал редко и обычно не в свой адрес. Этот смех был лёгким, доверчивым, с маленьким всхлипом в конце. Михаил помнил его. Нет, не помнил. Он сейчас понял, что почти забыл. Не полностью, но так, как забывают запах старой квартиры: узнаешь только когда снова в него входишь.

Автобус ждал у выхода со станции. Маленький, жёлтый, с грязными боками. Внутри пахло бензином, мокрой одеждой и печкой, которая жарила без всякой меры, как будто пыталась искупить грехи муниципального транспорта. Они сели на заднее сиденье. Артём сразу забрался к окну, нарисовал пальцем на запотевшем стекле кривой поезд и подписал: «ПАПА». Буква «Я» была в другую сторону.

— Красиво, — сказал Михаил.

— Это ты, — сказал Артём.

— Я похож на поезд?

— Ну да. Ты всё время куда-то едешь.

Лена посмотрела в окно. Ничего не сказала.

Автобус тронулся. За окнами поплыли дома. Сначала дачные, потом пятиэтажки, потом маленькие магазины с вывесками, которые Михаил не узнавал и одновременно будто видел всю жизнь. «Продукты 24», хотя было очевидно, что после десяти там никого не добудишь даже с пожаром. «Ремонт обуви». «Цветы у Нины». Аптека с зелёным крестом. Остановка «Поликлиника». Дворы, где снег у подъездов был чёрным от машин, а детские площадки выглядели так, будто детство в этом районе проходило испытательный срок.

— На работе опять задержали? — спросила Лена.

— На работе?

— Нет, в цирке. Конечно, на работе.

— Да. Задержали.

— Зарплату дали?

Вопрос был короткий. И это тоже было больно. Не «как день?», не «ты ел?», не «что случилось?». Зарплату дали. Он вдруг понял, что в этой версии они живут не в катастрофе, а в хронической усталости. Такая жизнь не взрывается. Она капает. Месяц за месяцем. Чек за чеком. Детский сад, школа, секция, коммуналка, куртка ребёнку, сапоги Лене, зубной врач, сломанный кран, «может, в этом году не поедем к морю», «ничего, зато вместе». Сначала это звучит как любовь. Потом иногда как приговор.

— Дали, — сказал Михаил.

— Всю?

Он не знал.

— Почти.

Лена усмехнулась.

— Почти — это уже наш семейный бренд.

— Лен.

— Что?

— Ничего.

Она устало потерла переносицу.

— Не начинай. Я не ругаюсь. Просто надо понимать. За квартиру завтра. За английский Артёма в пятницу. И твоя мама звонила, просила купить ей таблетки. Я сказала, что заедем в выходные.

Мама.

Слово встало между ними в тесном автобусе, как ещё один пассажир.

— Она жива? — спросил Михаил.

Лена повернулась к нему.

— Кто?

— Мама.

— Миш, ты меня пугаешь.

— Нет, я… я имел в виду, как она?

— Нормально. Давление скачет. Ты же с ней вчера разговаривал.

— Да.

— Что «да»?

— Разговаривал.

— И?

— Ничего. Она… просила таблетки.

Лена смотрела на него уже без раздражения. С тревогой. Это было хуже. Раздражение хотя бы оставляло человеку право быть идиотом. Тревога сразу делала его больным.

— Ты точно в порядке?

— Да.

— У тебя лицо странное.

— У меня лицо давно странное.

— Не шути так.

Он хотел сказать: «Я видел тебя старше. Ты ушла от меня. Мы продали машину. Артём пишет мне как соседу сверху. Мама умерла, а я не успел». Но автобус дёрнулся на яме, Артём рассмеялся, кто-то впереди выругался, а кондукторша крикнула: «Передаём за проезд, не делаем вид, что у всех бесплатная экскурсия». Мир был слишком плотный для таких признаний.

Михаил достал кошелёк. В нём были его нынешние карты, немного наличных, старая фотография Артёма из детского сада, которую он зачем-то носил, хотя давно не смотрел. На фотографии Артём был в костюме гриба. Гриб получился недовольный. Михаил тогда опоздал на утренник. Приехал к концу. Лена сказала: «Ничего, он не заметил». Но Артём заметил. Дети вообще замечают всё, просто не сразу присылают счёт.

Он передал деньги за проезд. Кондукторша дала билетик. На нём было напечатано: Маршрут 36. Остался — Дом.

— Дом, — тихо сказал Михаил.

— Что? — спросила Лена.

— Ничего.

Они вышли через четыре остановки. Двор был незнакомый и родной. Девятиэтажка с облупленным подъездом, машины, втиснутые куда только можно, лавочка, на которой две женщины обсуждали кого-то с таким видом, будто вершили международный суд. У подъезда стояла искусственная ёлка в ведре с песком, хотя до Нового года, кажется, было ещё далеко. Или уже прошло. В этой станции время вело себя как семейная память: что удобно, оставляло; что мешало, сдвигало.

— Пап, а ты сегодня будешь играть? — спросил Артём.

— Во что?

— В поезд.

Лена фыркнула.

— Символично.

— Что?

— Ничего.

Артём потянул Михаила за руку.

— Ты обещал. У меня станция новая есть. Из коробки от обуви.

— Конечно, буду.

Слово выскочило слишком быстро. Жадно. Михаил сам испугался. В его настоящей жизни он тоже часто говорил «конечно», когда не был уверен даже в ближайших двадцати минутах. Но здесь он хотел. Правда хотел. Сесть на ковёр, взять игрушечный поезд, слушать, как маленький сын объясняет правила, ошибаться в названиях станций и быть за это высмеянным. Хотел так сильно, что почти забыл про сорок минут, про поезд, про Варвару Семёновну, про открытую дверь вагона, про «не начинайте там новую ипотеку».

В подъезде пахло кошками, сыростью и чужими ужинами. На стене кто-то написал «ДИМА ЛОХ», потом кто-то другой дописал «САМ ТАКОЙ». Народная литература подъезда, короткая форма. Лифт не работал. Разумеется. В любой версии жизни лифт в доме Михаила не работал хотя бы для сохранения художественного единства.

— Опять, — сказала Лена.

— Может, пешком? — бодро сказал Артём.

— У нас шестой этаж, — сказала Лена.

— Зато полезно.

— Тебе полезно, ты маленький и злой.

Артём засмеялся. Михаил взял у Лены сумку. Она не сразу отдала.

— Ты чего?

— Дай, я понесу.

— Серьёзно?

— Да.

— Ладно.

В сумке были продукты. Молоко, гречка, яблоки, хлеб, пакет с куриным филе по акции. Ничего особенного. Но Михаил нёс её так, будто это был мешок