Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

одно и то же: весной трава вырастает, осенью — засыхает. Люди рождаются и умирают, и снова рождаются люди, а не сверхчеловеки. Так называемое «творчество природы» — это повторное издание одной и той же трагедии, или, если тебе так больше нравится, «Гимна Радости».

Написать рассказ «Я убиваю». Может быть, в форме дневника снайпера. Как пришел он к жажде убивать врага.

Написать о девушке на войне, в форме ее дневника.

Желая добиться от нее интимной близости, он спекулировал на инстинкте материнства, говорил ей, что ее дело родить ребенка и этим послужить бессмертию Родины.

Когда-нибудь в истории будет записано, какую тяжкую борьбу в данный момент ведем мы не только с немцами, но и с нашими союзниками. И величие нашей победы засверкает еще ярче.

24 августа.

Утром звонок из Большого Рябкова. Меня вызвал секретарь Военного Совета капитан Бобровников: «Дмитрий Ефимович просит вас сегодня к себе».

Я немного растерялся. Что сей сон значит? Зачем я понадобился члену Военного Совета Тележникову?

— Алло! Алло! Вы слышите, товарищ Ковалевский? Дмитрий Ефимович назначил в двадцать три ноль-ноль.

Час тоже непонятный.

— А к чему мне быть готовым? — спросил я Бобровникова. Но тут же понял неуместность такого вопроса по телефону и сказал: — Я у вас буду ровно в двадцать три ноль-ноль.

На этот раз Тележников принял меня одетый не по-домашнему (туфли и свитер), а при всех орденах и в новеньком, безукоризненно сшитом кителе. Я еще ни разу не видел его при генеральских погонах. Регалии очень к нему шли, и даже седина его коротко стриженной головы посверкивала праздничными искрами. Похоже на то, что ему предстояла встреча более важная, чем со мной.

Он попросил меня сесть, поздоровался приветливо, но по-военному — руку не подал.

— Ковалевский,— сказал он,— я должен извиниться перед вами. В моем распоряжении только минут двадцать. Бобровников хотел предупредить вас, но вы уже вышли из Ореховки. Извините. Я готов был беседовать с вами всю ночь, но обстоятельства изменились. Сейчас я могу вам только сообщить, что я назначил совещание на послезавтра. Меня просил об этом Баршак. Начальник Политотдела Спиридонов тоже будет присутствовать. Их интересует история нашей Ударной. Как у вас обстоит дело с вашей работой? Какие планы?

Тележников отодвинул на запястье обшлаг и взглянул на часы. Я сделал то же самое, засек время: двадцать три часа четыре минуты.

Я не сразу собрался с мыслями. Меня неприятно поразило то, что ни Баршак, ни Спиридонов не предупредили меня о совещании, словно они хотели застать меня врасплох.

Тележников еще раз взглянул на часы. Я взял себя в руки и рассказал все, что думал о своем пребывании в Ударной. В основном это были мысли, уже изложенные в письме Институту истории, Минцу.

Тележников слушал меня очень внимательно. Нам никто не мешал. Только один раз вошел адъютант и попросил Те-лежникова взять трубку телефона. Тележников шумно дунул в нее и сказал:

— Знаю, все знаю! Буду готов через полчаса.

Он ни разу меня не остановил, и я сказал буквально все, что хотел. Если бы я готовился к этой встрече, можно было бы сказать больше.

— Вы ужинали? — спросил меня Тележников, когда я замолчал.

— Благодарю вас, да,— сказал я, сглотнул набежавшую слюну и тут же пожалел, что сказал неправду. Я был очень голоден. Так тебе и надо, храбрец. А еще упрекаешь Коблика в трусости!

Уходя от Тележникова, я взглянул на запястье: вместо двадцати минут Тележников слушал меня сорок шесть.

В Ореховке все уже спали. Я переступил порог нашей редакционной столовой и постучал во вторую дверь, ведущую на кухню. Сонная повариха попросила, чтобы я сам зажег свечу и отыскал себе что-нибудь на ужин.

Вот так и получилось, что я услышал разговор, крайне для меня важный.

Дело в том, что наша столовая помещается в богатой избе, в полуподвале на кирпичном фундаменте. А над самой головой, за щелястым потолком, находится комната Баршака. Он еще не спал и вел разговор с Лисаветским — и не о ком-нибудь, а обо мне. Я слышал каждое слово.

— Если Ковалевский что-нибудь знает, то только потому, что Коблик сто раз на день это ему вдалбливает. Подумать только, историю такой армии, как Ударная, доверили такому человеку. Ведь зто же политический кретин, бездарность!

Удивил меня и Лисаветский.

Я давно уже начал замечать неприязненное отношение ко мне Баршака. Его, человека властолюбивого, видимо, раздражало, что я от него независим, что со мной общаются члены Военного Совета и я имею доступ к любым документам.

Баршак — бог с ним! Но Лисаветский — вот уж полная неожиданность! Сейчас, пока я сидел внизу в столовой, он подливал масло в огонь, раздуваемый его начальником.

— Собственно говоря, Ковалевский занимается своеобразным шантажом,— говорил Лисаветский.— Члены Военного Совета хотят, чтобы он их изобразил в розовом свете — поэтому они так и относятся к нему. Он сумел создать себе выгодное положение и ни от кого не зависит. Теперь это должно измениться. Раз у вас, товарищ начальник, сосредоточивается вся работа по агитации, вы и это возьмете в свои руки.

Мне стало нестерпимо стыдно за них обоих. Я хотел крикнуть: «Я вас слышу!», но обуздал себя. Если так — не стоят они этого.

Я не спал почти всю ночь.

В чем же моя ошибка, чем я так восстановил против себя Лисаветского? Может быть, тем, что после его исповеди я переключил внимание на других, а ему этого было мало? Он понял, что он — лишь один из многих, кто мне исповедуется, а он хотел бы быть исключением. Я еще раньше замечал, что Лисаветского уязвляет моя бросающаяся в глаза близость с Кобликом. Но разве я мог догадаться, что дело дойдет до прямой неприязни ко мне?

21 августа.

Утром Баршак уведомил меня о завтрашнем совещании у Тележникова. Жаль, что не сегодня. Впереди — целый день, нудный день. Никакого желания работать. На душе отвратительный осадок от подслушанного ночного разговора.

Пойду-ка я в дивизию к Куцепину. До Краснодубья — если идти к Ловати напрямик лесом — километров двенадцать. Ну что ж! Мускульная работа поможет мне переломить тягостное настроение. Вернусь в Ореховку к вечеру и как следует отдохну за ночь перед совещанием.

28 августа.

Получилось не так, как я рассчитывал. Старинная пословица говорит: «Лес — лесом, а бес — бесом». На обратном пути я заблудился.

В дивизии мне дали на